— Оливье извинился?
— Нет, напротив, он сам потребовал извинений, заявив, что генеральный секретарь оскорбил солдат Индокитая. Он даже сказал, что откромсает ему уши.
Генеральный секретарь направил Оливье свои письменные извинения, а наш отец направил ему свои. Это всё получилось довольно замысловато. Все извинялись перед всеми. Говорят даже, что отец заплатил за новый костюм для генерального секретаря, который несколько скуповат.
Пиньер расхохотался.
— Не над чем здесь смеяться, — сказала Иветт. — Это всё серьёзно. Теперь люди говорят, что Оливье — настоящий злодей, что когда он в гневе или пьян, то способен на убийство, что Мишлин верна ему только потому, что до смерти напугана, и что он живёт на её деньги. Мишлин, которая абсолютно ненормальная, думает, что всё это очень весело и ужасно интересно. Вчера она сказала своему мужу: «Если ты не купишь мне новую машину, я скажу Оливье, чтобы он пришёл и перерезал тебе горло».
Она заявила такое перед всеми в баре «Метрополь». Некоторые люди, которых я знаю, поверили ей или, по крайней мере, сделали вид, что поверили.
— А кого вы подразумеваете под «всеми»?
— Ну любой, кто имеет значение в Туре — все эти Пивердье, Машали, графиня де…
Иветт принялась перечислять, и когда в поле зрения показался дом, добралась до конца.
— Я думаю, что никогда не привыкну к провинциальной жизни, — сказал Оливье Пиньеру. — Что-то случилось в Дьен-Бьен-Фу, своего рода разлом. Я понял это, когда вернулся сюда. Вот почему хочу написать эту книгу, чтобы как-то изгнать это из себя, но никак не могу начать.
Иветт часто можно было увидеть с лейтенантом Пиньером — сначала они шли бок о бок, потом держась за руки и, наконец, обнимая друг друга. Подобные вещи быстро становились заметными в Туре.
Поэтому мэтр Мерль узнал по слухам, что его дочь помолвлена с неким лейтенантом-парашютистом, который до сих пор носил свой красный берет, плотно сидевший на голове.
С тех пор мэтр Мерль занялся антимилитаризмом и пацифизмом, поскольку считал армию и колониальные войны корнем всего зла.
Однажды ночью Пиньер услышал, как Мишлин и Оливье поссорились, кульминацией чего стала вспышка гнева, поток слёз и хлопнувшая дверца машины.
На следующий день Оливье выглядел как в воду опущенный. Он признался Пиньеру:
— У меня ни единого су, а отец отказывается давать какие-либо деньги. Моя любовница бросила меня, потому что я не взял её в Альпы заниматься зимними видами спорта — ради всего святого, зачем? Она выдаёт меня за убийцу, а обращается, как с домашним пуделем. Все говорят, что при Дьен-Бьен-Фу я получил удар по голове и теперь у меня припадки безумия. Ещё говорят, что я толкнул Иветт в твои объятия, чтобы отомстить семье, и что принадлежу к полувоенной организации, которая стремится свергнуть Республику, хорошая идея, во всяком случае, — это изобретение генерального секретаря Префектуры. Мне придётся убраться отсюда, пока дорога ещё свободна. Но чем, скажи на милость, мне заниматься дальше?
— Снова поступить на службу.
— Мне не нравится армия. Мы всегда могли бы поехать в Париж. Там Эсклавье, а также Глатиньи, Марендель и Буафёрас… они нас не бросят.
— Армия тебе не нравится, но когда ты попадаешь в передрягу, сразу же думаешь про своих боевых товарищей, потому что знаешь, что можешь на них положиться.
Несколько дней спустя Оливье получил телеграмму адресованную лейтенанту Мерлю и подписанную Распеги. Это было весьма короткое послание:
Жду вас в Париже вечером пятнадцатого января. По прибытии свяжитесь с Эсклавье. Улица Литтре, 28–12.
На следующий день Пиньер получил такую же телеграмму, которую переслали ему из Нанта.
Очутившись в Париже, полковник Распеги обосновался у Филиппа Эсклавье. Он прибыл ночью. Выйдя на следующее утро в гостиную, Мишель Вайль обнаружил его делающим зарядку на ковре.
— Доброе утро, — сказал Распеги, — раз-два, раз-два, вдох-выдох… очень важны дыхательные движения, они берегут дыхание, а война — это прежде всего вопрос дыхания. Вы зять Эсклавье?
— Да.
— Подполковник Распеги.
Он вскочил на ноги с поразительной ловкостью. Вайль не мог не восхищаться его стройным, мускулистым телом, на котором не было ни капли жира. Бесчисленные шрамы на торсе и конечностях отнюдь не уродовали, но напротив подчёркивали его варварскую красоту.