Двадцатью веками ранее римский центурион грезил у этой колонны и вглядывался в простор пустыни, ожидая прихода нумидийцев. Он оставался здесь, чтобы охранять границы Империи, пока Рим приходил в упадок, варвары стояли лагерем у его ворот, а жёны и дочери сенаторов с наступлением темноты выходили за стены, чтобы прелюбодействовать с ними.
Обычно африканские центурионы жгли костры на склонах Сахарского Атласа, чтобы нумидийцы думали, будто легионы по-прежнему стоят на страже. Но однажды нумидийцы узнали, что их осталось всего горстка, и перерезали им горло, в то время как их товарищи бежали в Рим, где, чтобы заставить забыть о своей подлости, избрали нового цезаря.
Центурион Филипп Эсклавье из 10-го парашютного полка пытался понять, почему он тоже разжёг костры, чтобы сдержать варваров и спасти Запад. «Мы, центурионы, — размышлял он, — последние защитники человеческой невинности от желающих поработить её во имя первородного греха, против коммунистов, которые отказываются крестить своих детей, никогда не принимают обращение взрослого и всегда готовы усомниться в нём, но мы против и некоторых христиан, которые думают лишь о грехах и забывают об искуплении».
Издалека Филипп услышал тявканье шакала и совсем близко — песню, которую орали его товарищи, стуча по тарелкам ножами и вилками…
Он подумал о коммунистах — в какой-то степени он уважал их, как уважал центурион Тит Гай Германик тех кочевников, что рыскали вокруг его лагеря в пустыне. Коммунисты были достаточно откровенны, чтобы сказать, чего хотели — весь мир. Они сражались честно, не ожидая ни пощады, ни жалости. Знал ли Тит Гай, что ему перережут глотку?
Но Филипп чувствовал, как в нём поднимается ненависть и отвращение к людям в Париже, которые заранее радовались своему поражению, ко всем этим сынам Мазоха, что уже получали от этого наслаждение.
Тит Гай, должно быть, думал то же самое о римских прогрессистах. Варварам, как и коммунистам двадцатого века, нужны были эти предатели, которые откроют им ворота города. Но их презирали, и в день своей победы решили немедленно истребить.
Странная мысль пришла в голову капитану: «Возможно, мы могли бы предотвратить крах империи, превратившись в варваров и коммунистов, став самцами, которые испытывают отвращение ко всем этим самкам».
Порывшись в кармане в поисках сигареты, Эсклавье наткнулся на письмо от кровосмесительной Гитте, которая отказалась оставаться его приёмной сестрой. Он давал ей денег и дарил одежду, как настоящей сестре — даже оплатил её маленькую машину. Гитте распустила слух, что для него совершенно нормально содержать её, поскольку она его любовница и живёт с ним.
Старый Гольдшмидт, до которого дошли эти слухи, строго выговорил дочери в присутствии капитана. Она просто пожала плечами и сказала:
— Это только для того, чтобы помочь Филиппу. Он боится создать мне плохую репутацию — теперь, когда она у меня есть, чего же он ждёт?
Гитте помедлила пару минут, но Эсклавье не шевельнулся, и она вышла из комнаты — больше он не видел её до самого отъезда. Но только что она написала — у неё появился любовник и подходил ей во всех отношениях.
Мина продолжала посылать ему открытки с Лазурного берега, куда ездила отдыхать. Это были фотографии роскошных отелей, обнажённых девушек на пляже, зонтиков от солнца, водных велосипедов, регат и чемпионов по водным лыжам. Филипп расклеил их в столовой — су-лейтенанты и аспиранты-резервисты приходили и часами предавались тоскливым раздумьям над этими праздничными снимками.
Каким ничтожным показалось вдруг всё посреди этой африканской ночи!
Он услышал страшный грохот — там, в столовой, рухнул стол.
Вышел Марендель и присоединился к Эсклавье.
— Они мертвецки пьяны, — сказал он. — Диа поспорил, что сможет перепрыгнуть через стол и приземлился прямо на него. Пиньер вырубился в углу комнаты, раздетый по пояс и весь в бинтах. Глатиньи сидит, откинувшись на спинку стула, и преспокойненько курит трубку, а Буафёрас упражняется в метании кинжала у двери.
— А Распеги?
— Он молчит, ест, пьёт и режет хлеб своим ножом. Он не очень-то любит эти регулярные попойки. Думает, что это пустая трата времени, сил и слов.