В гостиной с высокими жалюзи, сквозь которые просачивались, поблёскивая пылью, солнечные лучи, им подали розовое вино со льдом, чья терпкость скрывала его крепость.
— Я сам делал это вино, — сказал старик, — лучшее розовое в Митидже. Я продаю его в бутылках собственной марки и не экспортирую во Францию для укрепления наших худосочных вин. Значит желаете знать, почему я хочу остаться здесь, в Алжире? Ради этого вина и ряда других вещей. Когда я привёз сюда первые ростки, это был слабенький кларет из Анжу. Посмотрите, что сделала с ним земля Алжира — отдала немного собственного огня.
— Это правда, — сказал Эсклавье, — но, возможно, вашему вину не хватает утончённости и деликатности…
— Хватит с нас утончённости и деликатности — что нам нужно, так это сила и справедливость. Он твой любовник? — внезапно спросил старик Изабель. — Нет? И всё же я ведь сказал тебе обзавестись одним. Поль, эта тряпка, не может удовлетворить такую красотку, как ты. Наши женщины должны выбирать себе мужей или любовников из числа мужчин, которые способны защитить нас.
— Я говорила тебе, дедушка, этот человек не хочет нас защищать.
— Я никогда не говорил ничего подобного, — запротестовал Эсклавье.
Ему начинал нравится этот старик — за своё неистовство, прямоту и абсолютное презрение к условностям.
— Ну тогда что ты сказал? — рявкнул старик. — Женщины всегда понимают мужчин, в которых влюблены, либо слишком хорошо, либо недостаточно хорошо.
Изабель попыталась дать отпор.
— Я ни в кого не влюблена.
— И всё же это первый офицер, которого ты ко мне привела. И должен сказать, сделала неплохой выбор. Когда война закончится, он может уволиться из армии и переехать сюда, к тебе.
— А как же Поль?
— Поль получит то, что заслуживает: пинок под зад.
Когда они отправились обедать, Изабель взяла Эсклавье за руку и на мгновение задержала его.
— Вы должны простить его, Филипп… Неприятности немного ударили ему в голову.
Капитан отметил, что она назвала его по имени. После долгой поездки на солнце в открытой машине вино слегка одурманило его, и рефлексы притупились — «весь размяк», как говаривала его мать. Не часто он думал о ней.
На обед были жареные кабачки и кускус с острыми специями, которые запивались всё тем же розовым вином — оно ударило в голову и вызвало приятную вялость в конечностях.
Выплеснув свой гнев на город Алжир, Париж, Республику, других колонов и этих безмозглых мохаммедов, которые собрались всё потерять в своём восстании, старик крепко заснул за столом.
Подошли двое слуг-арабов, помогли ему подняться на ноги и осторожно повели наверх, в спальню.
— Они обожают его, — сказала Изабель. — Он проклинает их, говорит им убираться к феллага и оставить его в покое, но все они знают, как сильно он их любит. Он построил для них дома и лазарет, выделил им участки земли — он платит им гораздо больше, чем другие колоны, что доставило довольно много хлопот. В какой-то момент даже распространяли слух, что он помогает националистам.
— Как по-арабски будет «Независимость»?
— Истикляль.
— Это очень крепкое слово, как вино вашего дедушки — оно сильнее благодарности… Ну и ну, я засыпаю в кресле…
— Там для вас приготовлена постель.
— А как же вы?
— Я собираюсь объехать ферму на джипе. Ребёнком я часто играла в апельсиновых рощах… с мальчиком, которого убили в Италии. Поль обычно прятался за деревом и наблюдал за нами.
Не снимая одежды, Филипп лёг на свою кровать в комнате полной книг, спортивных трофеев и клубных вымпелов.
На противоположной стене в рамке из лимонного дерева висела фотография аспиранта в форме. Аспиранту было лет двадцать, на левой щеке — ямочка, и казалось, что он разглядывает гостя с заговорщической улыбкой. Филипп погрузился в сон, и улыбка юного покойника была с ним.
Когда он проснулся, Изабель сидела рядом. Она протянула капитану стакан воды со льдом.
— Вы спали два часа, — сказала она.
Он заметил, что она переоделась — вместо лёгкого набивного платья, в котором она выехала из города Алжир, на ней была грубая льняная рубашка, пара старых джинсов и полотняные ботинки, а на кожаном поясе висел револьвер в отполированной до блеска кожаной кобуре.
— Мне не нравится, когда женщины играют в солдатиков, — сказал он.
— Я не хочу, чтобы меня изнасиловали и перерезали горло в нескольких ярдах от дома, потому что мне нечем было защитить себя. Мой дедушка был слишком расстроен, чтобы сказать это — мы хотим удержать эту землю, потому что здесь родились и сделали её такой, какая она есть. Мы имеем на неё такое же право, как поселенцы Дальнего Запада, которые остановились в своих крытых фургонах на берегу реки, где не было ничего, кроме горсточки индейцев. Они построили свои хижины и стали возделывать землю. Только американские поселенцы убивали индейцев, тогда как мы — заботились об арабах. Было бы безумно, несправедливо, немыслимо изгнать нас с этой земли, которую мы первыми начали обрабатывать со времён римлян, из этих домов, которые мы построили… Что, ради всего святого, мы сделали вам, вам, людям из Франции? В 1943 и 1944 годах мы пошли сражаться за вас. В то время мы любили Францию больше, чем вы можете себе представить, а наши братья и женихи погибали в грязи Италии, на пляжах Прованса и в лесах Вогезов. Почему вы хотите бросить нас?