Санитара Малеского привёл Малавьель, служащий Дома правительства, завербованный Арсинадом.
Во всём мире Малавьеля пугало только одно: не оказаться «в гуще событий». Он обожал таинственность, как другие мужчины обожают спорт, азартные игры или женщин, и страдал именно по той причине, что в той жизни, которую он вёл, таинственности не было вовсе — просто жизнь образцового мелкого чиновника, который ютится в дешёвой квартирке со своей непритязательной маленькой женой и тремя чрезмерно воспитанными детишками.
Малеский не мог выбросить из головы видение «Кафетерия», машины скорой помощи и раненого ребёнка. Его преследовали кошмары и галлюцинации — женщины внушали ему страх, в горло не лезло ни кусочка мяса, ни капли вина. Его ненависть к «чурбанам» была сродни ненависти трезвенника, который стремится сохранить свою безгрешность — она была холодной и неумолимой, не проявлялась ни словом, ни жестом и граничила с безумием.
Студент Адрюгес не совсем понимал, как он тут очутился. Однажды вечером ты заводишь в кафе разговор с незнакомцем, выпиваешь пару стаканчиков анисовки, принимаешь приглашение на ужин и оказываешься вовлечён в заговор. Поскольку подобное случалось с ним уже не в первый раз, это не произвело на него особого впечатления.
Арсинад занял свою позицию во главе стола, на котором лежали Библия и револьвер. Он был без пиджака, с расстёгнутым воротом, пухлый и блестящий от добротного пота.
— Господа, — сказал он, — мы находимся на грани поражения. Завтра Алжир перестанет быть французским… если мы не будем действовать быстро и решительно! Наша организация уже насчитывает сотни приверженцев, нет недостатка в добровольцах для печатания брошюр, расклеивания листовок и сбора информации, но этого недостаточно — теперь нам нужны люди для убийства.
«Как всегда, — сказал себе Адрюгес, — мы должны убить, но кого? Похоже, никто не пришёл к единому мнению на этот счет… одна только уйма разговоров об охоте на крыс и автоматах. Но если не будешь в гуще событий, нет ни малейшего шанса заполучить девушку. В наши дни нужно запастись пистолетом, прежде чем получишь право хлопнуть их по заду».
— На террор, — продолжал Арсинад, — нужно отвечать террором, на бесчинство — бесчинством. Вы все так думаете, не так ли, Пюидебуа, не так ли, Малеский?
Он повысил голос и ударил кулаком по столу.
— Но это не выход! Прежде всего, мы должны быть результативными. Недостаточно бросить в ответ несколько собственных бомб, мы должны выяснить, кто их бросает в нас. Мы должны выполнять работу, которую полиция выполнить не в состоянии, а для армии она не дозволена: бороться с терроризмом. Этим вечером вам, кого я выбрал за преданность стране, за высокие моральные качества, за мужество и самоотречение…
Он снова стукнул по столу.
— …я приношу поддержку от нескольких важных руководителей нашей армии. Мы действуем по согласованию с Секретным Генштабом.
Адрюгес навострил уши. На этот раз всё выглядело куда серьёзнее, чем обычно.
Арсинад безоговорочно верил в этот Секретный штаб, миф, который нежно лелеял с той поры, как завязал контакты с одной из бесчисленных подпольных организаций, процветавших при Виши во время оккупации, ибо этот обманщик других преуспел и в обмане самого себя.
Он трижды встречался с полковником Пюисанжем и в осторожных выражениях говорил с ним об «определённых шагах, которые планировал предпринять». Самое меньшее, что мог сделать полковник это «заручиться поддержкой Генштаба».
Арсинаду, который всегда был склонен читать между строк, ничего больше не требовалось, чтобы представить себе некий обширный сговор между его собственной организацией и этим великим Генеральным Штабом, представителем которого в городе Алжир мог быть никто иной, как Пюисанж.
— Прежде чем продолжать, друзья мои, попрошу вас принести клятву на этой Библии, что я сейчас и сделаю перед вами.
Арсинад расправил плечи и, проявляя большое волнение и искренность, поклялся в следующем:
— Во имя Христа, во имя Франции, во имя того, чтобы Алжир остался Французским, я клянусь сражаться до смерти, держать свою деятельность в тайне и выполнять любой приказ, который мне отдадут, каким бы он ни был. Если я нарушу клятву, меня ждёт казнь, как предателя.
Новые единомышленники повторяли клятву один за другим: Пюидебуа, дрожа от волнения, Берт, не понимая ни слова, Малавьель с восторгом, Малеский с угрюмой убеждённостью одержимого, произносящего формулу изгнания нечистой силы, а Поль Пелисье с таким глубоким беспокойством, что заикался от усилий. Эжен Адрюгес говорил сильным, чистым голосом, который на всех произвёл впечатление — и ни на миг не поверил в клятву.