Кристина была какая-то суетливая и встревоженная — она то и дело прибегала к техническим терминам и историческим ссылкам, чтобы сделать присутствие Амара более оправданным.
Сначала капитан подумал, уж не спала ли она с этим арабом в его отсутствие, но быстро понял, что это крайне маловероятно. С Кристиной Марендель обрёл покой и счастье, удовольствие от долгих бесед, а также ласку и заботу — всё то, чего не могла дать ему Жанин. Она была не из тех женщин, которые стали бы скрывать другую связь, если бы та существовала. Она откровенно призналась ему в куда более постыдных вещах, например в прошлой страсти к одной из своих юных учениц, от которой так и не смогла до конца исцелиться.
Амар казался довольно странным парнем, с искрящимися умом глазами, широким лбом над довольно заурядным лицом и маленькими, как у ребёнка, ручками.
— Я очень рад познакомиться с вами, господин капитан, — сказал он своим мягким голосом. — Кристина часто рассказывала мне о вас и о том, что вы пережили в Индокитае. Она немного беспокоится, потому что считает, будто я ещё не совсем оправился — однажды я пять лет провёл в тюрьме в Ламбезисе за… давайте назовём это национализмом… и ходят слухи, что вы, парашютисты, скоро станете хозяевами города Алжир, что вас облекут всеми полномочиями, включая, следовательно, полномочия полиции. Но не волнуйтесь, мои болезни роста уже позади, и теперь мне уже нечего поставить в вину.
— Вы ведь останетесь на ужин, Ив? — спросила Кристина. — В городе мы все стали очень нервными. Вся эта стрельба на улицах, эти бомбы и обыски… Видите, я даже спрашиваю вас, останетесь ли вы на ужин, хотя этот дом такой же ваш, как и мой! Я попросила Амара переехать сюда. До сих пор он жил в Касбе, где с ним случаются разные неприятности. Он такой же как и я, не имеет никакого отношения к этой войне.
После ужина Марендель долго беседовал с Амаром.
Неловкая атмосфера разрядилась: Кристина поставила на проигрыватель пластинку с концертом Моцарта для валторны, который напомнил Иву об их первых неловких объятиях. Амар сидел с закрытыми глазами, попыхивая сигаретой.
— Как долго вы были в плену? — спросил он капитана.
— Четыре года.
— Я просидел пять. О чём вы думали всё это время? Что позволило вам… как бы сказать… оставаться самим собой?
— Я сделал всё, что мог. Вьетминь научил меня целому ряду вещей… среди прочего, и тому, что старый мир обречён.
— В Алжире он обречён точно так же, как и на Дальнем Востоке. Почему же вы боретесь за его сохранение?
— Мой друг Буафёрас сказал бы: «Чтобы опровергнуть саму историю». Историю как со стороны националистов, так и со стороны коммунистов. Любой, кто пытается превратить человека в покорного робота, плывёт по течению истории. То, против чего я борюсь в Алжире — механизация человека.
— Будь я мятежником, сказал бы, что сражаюсь почти по той же причине. Одно время я боролся за то, чтобы мы, мусульмане, стали французами. Это была большая ошибка. Именно в самих себе, в своей истории, нации должны искать причины своего существования.
— А если у них нет никакой истории?
— Они должны её выдумать.
— Франция — детище Рима, но она этого не стыдится.
— Алжир также станет детищем Франции. Но приходит время развода, и один из родителей отказывается разводиться, во имя прошлого, во имя моральных прав, потому что его колоны обрабатывали поля, строили города и многоэтажки. Вьетминь наверняка научил вас, что история неблагодарна.
— Националисты заходят слишком далеко, чтобы добиться этого развода: бесчинства, поджоги, бомбы, массовые убийства детей… а кульминация всего — коммунизм. Если вы думаете, что история…
— Слабые вынуждены использовать любое оружие, которое есть под рукой. Бомба может стать орудием веры, а праведником (как сказал один француз из Алжира) — тот, кто бросает бомбу, чтобы уничтожить тиранию, даже если эта бомба убивает сколько-то невинных жертв. Если бы вы предоставили нам независимость, возможно, мы и вернулись бы к вам.
— Вы разделены между собой разными языками и обычаями, а жители гор ненавидят жителей равнины… Предоставь мы вас самим себе — и вы вцепитесь друг другу в глотки. Вы не нация.
— Я знаю. Я также, как Ферхат Аббас, скажу: «Я искал Алжир в книгах и на кладбищах, но так и не нашёл его». Но с тех пор вы в достаточной степени заполнили наши кладбища, чтобы создать для нас историю.
— А вы верите, что алжирский народ выиграет от независимости?