Хотя это военный роман, и герои — офицеры, «боёвки» как таковой тут не так много. Про войну, конечно, есть — но больше про людей на войне, около войны, в связи с войной. И про те страны, куда их забрасывают реальная история Франции и воля автора. Действие переносится из Вьетнама во Францию, оттуда — в Алжир, где начинается новая противоповстанческая операция. Что невероятно подкупает, так это детальное знание автором матчасти. Он дико убедителен в деталях, о каком бы месте и о каком бы герое ни шла речь. Вьетнам? Вы узнаете о местных этнических меньшинствах, о том, какая у них политическая ориентация, кухня, обычаи — и заодно все это сыграет роль в сюжете. Алжир? Все подводные течения местной политики, проблемы между французами и автохтонами в самых разных аспектах. Франция? Хоть Париж, хоть пограничье с Испанией, хоть интеллигентский клуб, хоть деревенька, где официально живут скотоводством, а неофициально — контрабандой. Лартеги везде накидывает такой плотной фактуры, хоть ложкой ешь. Нравы, типажи, местные проблемы. И, кстати, эпизод, когда пленные французы во Вьетнаме видят советского оператора — реален, и сам оператор назван по имени, это известный всем документалист Роман Кармен, и прототипов героев «Центурионов» можно видеть в его фильме «Вьетнам».
Роман не шибко длинный, а он фактически еще и разбит натрое: действие разворачивается последовательно во Вьетнаме, во Франции и в Алжире — и это фактически разные истории. Тем удивительнее, сколько всего Лартеги ухитряется за это время сказать. Стратегия, философия, идеология, дух эпохи — он как будто по каждому вопросу своего времени способен высказаться. Особенно насчет духа эпохи. Героев явно перемалывает их вьетнамский опыт. Они вышли из Вьетнама, но Вьетнам из них не вышел. И речь не о том, что они не спят по ночам или не могут найти общего языка с теми, кто остался дома (хотя общего языка найти правда не могут). Они по-другому смотрят на мир и войну — и делают свои выводы. Выводы, после которых окружающие начинают подозревать в них коммунистов. Социализм тогда и правда казался молодой динамичной идеологией, которая сметет обломки старого мира. Старый мир изменился по другим причинам и другим способом, но ни герои, ни автор еще знать не знают, как будет дальше развиваться Холодная война. Для них даже Вьетнам — это пока еще в первую очередь Дьен-Бьен-Фу, а не Сайгон и Хюэ. И эти люди, на глазах которых меняется и рушится старый мир, приспосабливаются к новому.
Новый мир, кстати, не особо-то уютен. «Центурионы» пронизаны ощущением слома эпохи, конца привычного. Один из ключевых персонажей, аристократ с длинной родословной и фамильным замком, понимает это куда раньше своего привычного круга, и откровенно чувствует себя как муха в сметане. Другой решает, что нужно вести в Алжире такую войну, которая будет отвечать своему времени, когда война — скорее политика, чем боевые действия. Вообще, герои — просто-таки украшение книги. Всегда помнят, кто они и откуда (точнее, автор помнит) — и им не дают об этом забыть окружающие. Они все попали в парашютисты из разных слоев; кто-то в детстве был пастухом, а как чуть подрос — контрабандистом, другой из семьи рафинированного интеллектуала, третий — буржуа, и у каждого — множество социальных связей, багаж, который он тащит из прошлого, и рад бы бросить, но некоторые вещи с тобой всегда. Иногда кажется, это просто-таки социологический роман, слепок тогдашней Франции в её многообразии. Они неидеальны, они где-то эгоистичны, где-то нахальны, часто жестоки, но всегда очень убедительны.
Характеры их женщин пронизаны тем же ощущением, почти декадентским; иногда витающее в воздухе чувство достойной обреченности напоминает не военный роман, а нуар. А нуар — это место мужественных мужчин, женственных женщин и неизменно болезненных отношений между ними.
Многие вещи, которые кажутся нам сейчас почти общим местом в описаниях локальных войн, полупартизанских, полутеррористических конфликтов — в момент, когда о них писал Лартеги, ещё толком не были отрефлексированы. «Центурионы», раз уж мир и война изменились, снимают белые перчатки, а идеология и полевая дипломатия оказываются часто важнее дисциплины и конкретно тактических решений. Лартеги о многих вещах говорит очень откровенно, включая такие, что не происходи всё это в пространстве романа, героев обвиняли бы в военных преступлениях.
Прототипов, кстати, и обвиняли. Полковник Марсель Бижар, абсолютно прозрачный и широко известный во Франции прототип одного из главных «Центурионов», и при жизни и после смерти не был человеком, которого считало героем в едином прорыве всё общество. Его обвиняли и в пытках (что было правдой), и даже в причастности к изнасилованию (что, скорее всего, не так).