Кристина поглядывала то на Маренделя, то на Си Миллиаля.
— Амар, эти люди безумны. Вы сказали мне, что принадлежите к политической партии, но, конечно же, вы, мирный человек, враг насилия, никогда не имели с бомбами ничего общего?
— Моя правая рука, дорогая Кристина, не знает, что делает левая. Я веду войну так хорошо, как только могу. Будь я на месте французов, мне не понадобились бы бомбы, но других средств в моём распоряжении нет. В чём для вас разница между лётчиком, который из безопасности своего самолёта сбрасывает канистры с напалмом на мешту, или террористом, который закладывает бомбу в ресторанчике «Кок-Арди»? Террористу нужно куда больше мужества. Вы женщина, и у вас слишком доброе сердце — у вас нет предубеждённости, но нет и убеждённости, а кроме того… вы не одна из нас. Господа мои, я в вашем распоряжении.
Марендель подозвал одного из парашютистов, который стал надевать на Си Миллиаля наручники. Тот вытянул руки и обернулся к де Глатиньи.
— Я не знал, что вы надеваете наручники на военнопленных.
— Да, когда на них нет формы.
Марендель уходил последним. Он забрал из комнаты Си Миллиаля чемодан с кое-какой одеждой и портфель, набитый документами. Положив ключ на комод и не сказав ни слова, он вышел. Кристина не пыталась его удержать. Между тем, вот уже неделю она знала, что беременна.
Марендель и де Глатиньи вернулись в полуразрушенный старый дворец, который служил командным пунктом их полка, и привели туда своего пленника. Они заставили его сесть на складную койку в углу кабинета де Глатиньи.
Затем майор уселся за маленький квадратный столик. Он отвинтил колпачок авторучки и достал чистый лист бумаги. Ему было не по себе, и он не знал с чего начать допрос.
— Ваше имя? — спросил он.
Си Миллиаль сидел, сложив перед собой скованные руки, и казался невозмутимым, почти весёлым. Это был не первый его допрос, и не первый раз на его запястьях оказывались наручники. Он ответил, словно прилежный ученик:
— Амар Си Миллиаль, но также Бен Ларба, Абдерхаман… За последние пять лет я использовал не меньше дюжины имён. Но тысячи алжирцев также знают меня по прозвищу «Старший брат».
Де Глатиньи отложил ручку. Он вдруг вспомнил политкомиссара Вьетминя, который впервые допрашивал его в тоннеле, что служил ему блиндажом. У него были те же самые реакции: авторучка, лист бумаги…
— Си Миллиаль, вас беспокоят наручники?
— Немного.
Де Глатиньи подошёл и расстегнул стальные браслеты, которые затем отбросил в угол комнаты.
— Си Миллиаль, как вам уже ясно, мы не находим работу такого рода особенно приятной. Мы бы предпочли сражаться с вами на равных в горах, но вы вынудили нас вести войну подобного рода.
— Я согласен, господин майор, что ваше представление о воинской чести наверняка несколько ущемлено такого рода, как вы её назвали… работой. Почему бы вам не сдать меня полиции?
И снова де Глатиньи вспомнил о вьетминьце, который с тем же сарказмом отозвался о воинской чести колониального офицера.
— Придерживайтесь правил игры, господин майор. Пошлите за моим адвокатом, а заодно за комиссаром полиции, за жандармами, чтобы они оформили ордер на мой арест, поскольку у нас не военное положение. Тогда ваша совесть будет спокойна, и вы соблюдёте свой кодекс воинской чести.
— Нет! — выпалил Марендель. — Своё буржуазное представление о чести мы оставили позади в Индокитае, в Лагере номер один! Теперь мы настроены победить, и у нас нет времени, чтобы обременять себя такими нелепыми условностями. Наша неуверенность, наша нерешительность, наши угрызения совести — лучшее оружие, которое вы могли бы использовать против нас, но больше оно не сработает!
Последовало долгое молчание — лампы начали тускнеть, превратились в несколько красных нитей, а затем и вовсе погасли. Марендель снова заговорил более уверенным и сдержанным тоном:
— Си Миллиаль, мы хотим знать, кто отвечает за всеобщую забастовку. Нам нужно знать его имя.
— Моя воинская честь не позволяет мне отвечать. В нашей армии у меня звание полковника.
В окне, сквозь разбитое стекло, виднелся тёмно-синий прямоугольник неба. Снаружи отъехал джип. Было слышно, как солдаты подразделения связи, ремонтирующие электрогенераторы, проклинали «чёртовы бесполезные штуковины».
До их ушей донёсся скрипучий голос Буафёраса:
— Ну что, у вас тут всё в порядке? Принесите парочку ламп.
Резкий свет лампы-молнии, которую нёс Буафёрас, придвинулся ближе, отбрасывая на стены мерцающие тени — вскоре, заключённые в этот круг света, они устроились рядом с койкой так близко друг к другу, что почти соприкасались.