Он схватил её за руку и снял с запястья часы.
— Я подарю их вам, — презрительно сказала она, — но, пожалуйста, отпустите меня.
Буафёрас осмотрел золотой корпус часов.
— С каких это пор у маленьких шлюшек из Касбы появились часы «Картье»?
Лицо Айши сделалось пунцовым.
— Я их нашла.
— Чёрт возьми, — воскликнул Марендель, — она едва меня не поимела! Бюселье, приведи жениха этой дамы.
Юсеф с очень самодовольным видом неторопливо поднялся на веранду, широко улыбаясь.
— Обнимите свою невесту, — сказал ему Марендель, — и поцелуйте её.
Оба капитана наблюдали, как Айша с отвращением отвернулась от сутенёра, когда тот приблизил свои губы к её губам.
— Достаточно, — сказал Буафёрас.
Юсефа увели.
— Очень хорошо. А теперь хватит с нас твоей чепухи. Как твоё имя?
— Айша.
— Где ты живёшь?
— На улице Де-ля-Бомб, двадцать два.
— Ты знаешь Си Миллиаля?
— Какого Си Миллиаля? — отпарировала она высокомерно, глаза её сверкали от ненависти, губы дрожали.
Буафёрас схватил девушку за плечи и начал трясти.
— Оставьте меня в покое, — закричала она, — или я пожалуюсь вашему командиру, майору Жаку де Глатиньи! Он мой друг.
— Марендель, сходи за Глатиньи.
Майор прибыл через пару минут. Под ухом у него осталось немного пены — он брился и только успел вытереть лицо. Он заметил Айшу.
— Что вы тут делаете?
— Спросите капитана.
— Я нашел её на улице Де-ля-Бомб, — сказал Марендель, — по адресу, указанному как почтовый ящик Си Миллиаля. Ты знаешь эту пташку?
— Да.
— Тогда тебе лучше разобраться с ней, — сказал Буафёрас, — она маленькая грязная лгунья. Пыталась выдать себя за девицу из Касбы.
— Она студентка третьего курса медицинского факультета, — спокойно заметил де Глатиньи. — Айша, пройдёмте в мой кабинет.
— Она наплела тебе всяких небылиц, Глатиньи, я уверен, что она знает Си Миллиаля.
Айша вышла из комнаты вслед за майором, бросив на Буафёраса вызывающий взгляд.
— Я и представить не мог, что у Глатиньи, есть такие знакомые, — мечтательно заметил Марендель.
Буафёрас усмехнулся:
— Теперь он увяз в этом по уши! Никто из нас не выберется, пока мы не окажемся на одной доске с феллага — такие же измазанные в грязи и крови. Тогда мы сможем бороться с ними — а по ходу дела потеряем наши души, если они у нас в самом деле есть, так что там, во Франции, некоторые затейники смогут продолжать высказывать свои взгляды с чистой совестью… Приведи сюда этого сутенёра Юсефа, Марендель — я уверен, мы сумеем понять друг друга.
— Садитесь, Айша, — сказал де Глатиньи. — Я думаю, здесь наверное какая-то ошибка — девушка из «больших шатров» не заводит отношений с людьми определённого класса. Что вы делали в Касбе?
— Я там живу — вы сами видели, как я возвращалась туда домой. Вы собираетесь пытать меня, чтобы заставить признаться?
— Прошу прощения?
— Чтобы заставить меня признаться, что я знаю Си Миллиаля?
— Не говорите чепухи. Я позабочусь, чтобы вас немедленно сопроводили домой… как только вы дадите мне свой настоящий адрес.
— Улица Де-ля-Бомб, двадцать два.
В дверь постучал и вошёл Бюселье.
— Мадемуазель, — сказал он, — забыла свои часы. Похоже, эта маленькая безделка стоит сотни тысяч франков, господин майор. По крайней мере, так говорит капитан Буафёрас.
Он щёлкнул каблуками и вышел. Де Глатиньи вернул часы Айше, которая снова надела их на запястье.
— Если бы не вы, — сказала она, — этот капитан Буафёрас украл бы их у меня.
— Очень сильно в этом сомневаюсь. Он, знаете ли, чрезвычайно богат, но деньги его не интересуют — он предпочитает быть здесь, с нами. А теперь давайте поторопимся, Айша, и закончим с этим. Ваш адрес?
— Улица Де-ля-Бомб, двадцать два.
— Я знаю, что такая девушка, как вы, никак не может быть замешана во всех этих взрывах и терроризме, с кучей фанатиков, сутенёров и наркоманов.
— Само собой, потому что такой человек, как вы, майор де Глатиньи, не может себе представить, что можно использовать нож или бомбу.
— В 1943 году, в Савойе, я ножом убил полковника гестапо в его же постели. Это был неприятный опыт, но я это сделал. Женщины не должны участвовать в войне.
— А как же Жанна Д'Арк? Если бы она знала о бомбах, то использовала бы их против англичан.
Айша казалась майору прекраснее чем когда-либо, даже соблазнительнее, чем при первой встрече: сочный плод, который хотелось разрезать, чтобы утолить жажду. Он не мог отвести глаз от её юных грудей, которые едва не разрывали корсаж. Он вспомнил мягкость её кожи.