— Не уходи. Я расскажу тебе всё, что знаю, абсолютно всё — и где находится склад бомб и адрес Кхаддера-Позвонка, который делает их.
— Я вернусь, как только смогу.
— Не уходи. Временный склад есть на улице Де-ля-Бомб. За шкафом…
— Нарисуй мне план.
Полуголая, она поднялась и сделала грубый набросок склада на чистом листе бумаги.
Он овладел ей снова, в мешанине разорванной одежды, крови и слёз, и, к своему ужасу, услышал, как сам говорит, что любит её.
Именно тогда она назвала ему своё имя: Айша бен Махмуди бен Тлетла, дочь Каида Тлетлы, бывшего подполковника французской армии, сестра капитана Махмуди, который был взят в плен Вьетминем в Индокитае. И это брат купил ей часы, вернувшись из Индокитая.
Де Глатиньи вернулся в «классную комнату». Он бросил на стол Буафёраса набросок места склада бомб.
— Пошли туда нескольких человек. Бомбы там.
— Что нам делать с девушкой?
— Айша никогда сама не устанавливала бомбы, и она сестра Махмуди.
— Давно ты это знаешь?
— Нет, я узнал только что, но свою работу уже сделал.
— А если бы знал, тогда что?
— Ничего бы не изменилось. Не могу отделаться от мысли, что, должно быть, родился с этой девушкой в своей душе. Я негодяй.
— Совсем как я.
— Хуже. Намного. Я вижу себя ничтожным грязным ублюдком, которым управляет его пенис.
— Мой отец часто говорил, что в любви нужно ставить на карту душу точно так же, как на войне ставят на кон жизнь, и если бы он знал о войне, которую мы сейчас ведём, он бы добавил: и свою честь.
— Я потерял свою честь и потерял душу, но, по крайней мере, от этого может быть толк! Ступайте и соберите бомбы. Всего их двадцать семь, и все они готовы к установке.
Выходя, де Глатиньи столкнулся с Диа, который бродил вокруг, засунув руки в карманы.
— Тут кое-что есть, что мне не нравится, — произнёс он своим глубоким голосом. — Это не очень-то красиво: мужчины в одних рубашках с поднятыми руками, женщины в слезах…
— А разве взрывы бомб — это красиво?
— Нет, это тоже некрасиво. Я бы хотел убраться отсюда подальше.
— Послушай, Диа. Я хочу исповедаться.
— В городе Алжире полно кюре, есть кюре в белых сутанах, есть те, что в форме — эти ругаются, как аджюданы, и грезят о крестовом походе.
— Ты единственный, кто поймёт, Диа.
— Пойдём в лазарет — там есть коньяк, — исповедуешься бутылке.
Сидя на ещё не вскрытом упаковочном ящике в своеобразном подвале, освещённом большим решетчатым световым люком, Жак де Глатиньи рассказал о том, что с ним только что произошло.
— Диа, в своём бесчестии я испытал величайшее наслаждение в жизни.
— Только наслаждение?
— Нет, ещё и величайшую радость. Всё время, пока я утопал в ужасе, в моей голове звучали фанфары. Вся моя прошлая жизнь рухнула, как деревянный фасад, изъеденный термитами. Не осталось ничего, кроме этой девушки рядом. Огромная пустота, пустыня, и эта девушка, которую я крепко сжимал в объятиях, эта чудовищная любовь…
— Выпей-ка ещё. А что насчёт неё?
— Для неё тоже всё рухнуло: Фронт, независимость Алжира… она предала своих друзей, она в той же пустыне, что и я.
— Знаешь, а это не такая уж и плохая история! Скорее похоже на то, что случилось с Эсклавье в лазарете Лагеря номер один. Вся эта ненависть, крики женщин и детей, растерзанных бомбами, убитые и замученные мужчины, чьи палачи испытывают ещё большее отчаяние — всё это снова породило любовь.
— Странную любовь, Диа — от неё разит серой, и она напоминает мне о некоторых непристойных историях, которые я когда-то читал в юности…
— Нет, выброси эту мысль из головы. Разве не видишь — это ещё одна победа великой жизни, великой жизни, безмятежной и чувственной, которой плевать на людские глупости, мерзости и ошибки.
— Я женат.
— Которой плевать, что люди состоят в браке или сражаются друг с другом, которой плевать на причины и независимость, расы и ненависть, потому что удел человека — любовь, а всё остальное ни к чему. Мне не нравятся холодные, расчётливые умы, но когда происходит такая великолепная глупость, что совершил ты, я успокаиваюсь, пью и ощущаю тепло и уют.
— Но Айша — сестра Махмуди!
— Тем лучше! Когда вы с Махмуди бок о бок брели по тропам Тонкина, этот весёлый, добросердечный бог уже знал, что однажды ещё теснее свяжет вас кровью девственницы. Я думаю, он любит всех нас, этот толстопузый бог, который всегда готов протянуть руку помощи, чтобы не дать нам впасть в отчаяние. Кстати, я только что получил письмо от Лескюра. Он женился на двоюродной сестре, которая раньше так часто дразнила его. Должно быть, он, как прелестную серебряную рыбку, поймал её на крючок, наигрывая на своей флейте.