— Диа, ты единственный, кто может нас спасти. Эта девушка, Айша… я хочу, чтобы ты присмотрел за ней, ради Махмуди и ради меня. Мы никак не сможем освободить её прямо сейчас.
— Потому что она бы этого не хотела, да и ты тоже.
— Может быть. Она студентка третьего курса медицинского факультета.
— Я возьму её на себя. Заставлю заботиться о своих людях, и так, добрая и великодушная с ними, она забудет, что заслужить право на любовь ей пришлось вероломством. Позже я расскажу ей о Махмуди и его друге Мерле, и она поймёт, что раз он был одним из нас, то и она тоже. Ступай и приведи её. Этим вечером мы все будем ужинать вместе, и она займёт почётное место. Она имеет на это право, она сестра Махмуди.
— А придёт ли Буафёрас?
— Не думаю — ему надо побыть одному, совсем одному, чтобы делать то, что он должен делать или думает, что должен. Он вскоре покинет нас, и Марендель тоже, если всё ещё будет так несчастен.
Вечерний брифинг, который прошёл в дивизии, стал триумфом полковника Распеги. Он нашёл склад с двадцатью семью бомбами, арестовал одного из лидеров восстания и захватил все его документы.
Генерал попросил перевезти Си Миллиаля на командный пункт дивизии. Распеги позвонил Буафёрасу.
— Генерал желает, чтобы Си Миллиаля немедленно доставили сюда, и я хочу, чтобы наша птичка была на месте уже через десять минут. Проследи, чтобы его хорошо охраняли.
— Уже слишком поздно, господин полковник.
— Что? Ему удалось сбежать?
— Нет, он только что перерезал себе вены в камере осколком стекла.
— Ты не мог проследить за ним?
— Мин должен был присматривать за ним.
— Жаль, — сказал генерал, — его были бы рады видеть в Париже. А что насчёт стачки, Распеги?
— Я думаю, у Буафёраса есть на уме какой-то план.
— У этого вашего Буафёраса на уме иногда чрезвычайно странные планы!
С момента своего возвращения Эсклавье почти каждую ночь проводил с Изабель в маленькой квартирке в Бузарее, которую она одолжила у подруги. Он как раз собирался отправиться туда к ней, когда ему позвонил Буафёрас:
— Среди людей, которых вы задержали, — спросил он, — есть кто-нибудь по фамилии Аруш, дантист, улица Мишле, сто семнадцать?
— Да, но там для нас нет ничего интересного — завтра утром я собираюсь извиниться и освободить его: это полностью ассимилированный кабил, который учился во Франции, все его клиенты — европейцы.
— Аруш отвечает за сеть бомб в городе Алжир. По крайней мере, вся информация, которая поступает ко мне прямо сейчас, заставляет меня так думать. Завтра утром, в момент объявления всеобщей забастовки, в разных европейских магазинах города должны взорваться пятнадцать бомб. Что бы ни случилось, это не должно произойти, и Аруш точно знает, где заложены эти бомбы.
— Ну и что мне с ним делать? Привести его тебе?
— Нет, мне нужно позаботиться о стачке — тебе придётся разобраться с ним самому.
— Как?
— Это твоё дело.
Эсклавье повторил свой вопрос:
— Как?
И костяшки его пальцев побелели, когда он крепче стиснул телефонную трубку.
Но Буафёрас свою уже положил.
На вилле, где жил Эсклавье, не было отопления, и там стоял страшный холод. Он закурил сигарету и закашлялся — он много курил, чтобы унять тревогу, доходившую почти до страха, которую ощущал с тех пор, как первые джипы его роты отправились на облаву подозреваемых.
Эсклавье позвал дневального и велел привести Аруша.
Он устроил свой кабинет в маленькой гостиной виллы. Здесь были стулья и кресла в белых чехлах, пианино, и напротив него, на каминной полке, — бронзовые часы, которые поддерживали дельфины. Сейчас часы показывали четверть десятого и нарезали время круглым маятником.
Похожие часы стояли в Ренне, в кабинете начальника гестапо, с таким же нелепым оформлением, таким же позолоченным циферблатом, и такими же чёрными римскими цифрами. Возможно, именно эти часы вызывали у Эсклавье тревожное предчувствие.
Дневальный втолкнул Аруша в комнату. У него оказалось худое бледное лицо, глубоко посаженные глаза, а поверх одежды — пальто из верблюжьей шерсти. На то, чтобы повязать галстук времени у него не нашлось, но он застегнул воротник рубашки. При разговоре, его губы изгибались, обнажая белоснежные зубы, такие же заострённые, как у некоторых дикарских племён Африки.
— Итак, вы наконец-то решили освободить меня, господин капитан? Это не помешает мне выдвинуть обвинение против вашего произвола.