Эсклавье тщательно взвешивал сказанное, ломая голову, чтобы найти какой-то аргумент, основанный на разуме и человечности который мог бы пронять это неподвижное непреклонное тело, сидящее в кресле с белым чехлом.
Помимо воли, всё, что он мог предложить — истрёпанные теории своего отца о ненасилии. Слова звучали фальшиво, и фразы, не находя отклика, угасали в пустоте.
Капитан подметил едва заметный взгляд Аруша на часы, и выражение облегчения на его лице, когда пробило одиннадцать, хотел он только одного — выиграть время.
Эсклавье попробовал другой подход.
— Аруш, — сказал он внезапно сухим тоном, — меня самого однажды пытали. Я знаю, каково это, и знаю, что любого можно разговорить, потому что в конце говорят все…
И, хотя Аруш не сводил глаз с часов, он приступил к этому признанию, которое было настолько мучительным, что пот выступил на лбу и стало перехватывать дыхание:
— Это было в 1943 году, Аруш. Меня третий раз забрасывали в оккупированную зону — и внизу меня ждали немцы. Прежде чем я успел выпутаться из лямок парашюта и выхватить револьвер, меня схватили и надели наручники.
Аруш взглянул на него почти с удивлением, затем снова перевёл взгляд на часы.
— Тяжело переносить не столько избиение, Аруш, сколько его ожидание и незнание какой будет боль. Тот гестаповец носил чёрное, очки в стальной оправе и был гладко выбрит. Он не переставал задумчиво разглядывать свои руки, как будто они напоминали ему о чём-то неприятном. Меня напугал не он, а кое-что за его спиной — часы, похожие на эти. Меня пугало то, что должно было произойти.
Он спросил кто я и какое у меня звание, о моём задании ему было известно всё — взорвать управление завода, — но куда больше его интересовали имена тех, кого я должен был предупредить, если что-то пойдёт не так, спасательного отряда… Так или иначе, сказал он мне, здесь говорят все, и то, что вы у нас в руках — доказывает это. Я дам вам полчаса на то, чтобы всё обдумать.
После этого я стал наблюдать за часами, как вы, Аруш, наблюдаете за ними сейчас — с их толстенькими тритонами, дующими в трубы, и минутной стрелкой, которая начинала свой путь. Не хотите ли сигарету, Аруш? Немец предложил мне одну, прежде чем оставить меня.
Инструкции, которые нам дали в Лондоне, были довольно простые: держать язык за зубами достаточно долго, чтобы сети смогли принять нужные меры безопасности. Этот промежуток времени никогда точно не определялся.
И вот, пока я смотрел на эти часы, я продолжал убеждать себя, что не стану болтать, что лучше буду изувечен на всю жизнь, чем проговорюсь, что если что-то случится, я должен пойти в один книжный магазин на улице Гинмер в городе Ван и попросить редкое издание, которое заказал мистер Дюваль…
Я представлял себе владелицу книжного магазина пожилой седовласой дамой, которой уже нечего ждать от жизни… тогда как мне было всего двадцать лет. Сколько вам лет, Аруш?
Аруш, не отвечая, пожал плечами, не в силах оторвать взгляда от часов.
— Немец не проявил никаких эмоций — ни ненависти, ни жалости, ни даже намёка на любопытство. Он, собственно, сказал мне: «Не думаю, что информация, которой вы располагаете, окажет хоть малейшее влияние на конечный исход войны, какая бы сторона ни победила, но то, что вы испытаете, останется с вами на всю оставшуюся жизнь».
Он вернулся через полчаса — сел за свой стол и, как хороший, добросовестный чиновник, каким он и был, сверил время своих часов с теми другими.
Эсклавье машинально оттянул манжету и точно так же сверил свои наручные часы с часами на камине. Было без четверти двенадцать.
— Затем немец нажал на звонок, и вошли трое мужчин в штатском — один из них был француз. Они выволокли меня из комнаты.
Эсклавье поднялся на ноги и расхаживал вокруг кабила.
— Первый удар причиняет боль. Он застаёт тебя врасплох, ты этого не ожидаешь, ты думаешь, что вынести другой будет невозможно. Затем, как раз в тот момент, когда ты начинаешь убеждать себя, что боль просто терпима, обрушивается второй удар и разносит вдребезги твою выдержку, все те маленькие иллюзии, которые ты так старательно выстраивал.
Тогда ты начинаешь ждать третьего удара, который приходит не сразу — твоя дрожащая пульсирующая плоть молит о том, чтобы ожидание закончилось как можно скорее, пока не настанет момент, когда она начнёт надеяться, что третьего удара не будет — и тогда он приходит.