И так, Аруш, продолжается час за часом, с людьми, у которых есть всё время мира, которые порой останавливаются, чтобы выпить или перекусить. Ты говоришь себе: сейчас они оставят меня в покое на десять минут, на четверть часа. Но вдруг один из них встаёт и отвешивает тебе ещё одну оплеуху, продолжая жевать кусок колбасы, который только что отправил в рот.
Я держался до тех пор, Аруш, пока меня не начали колотить по голове носком с песком — мне чудилось, что череп разламывается на части, что обнажается мозг — жалкое, дрожащее желе.
Я дал им адрес книжного магазина на улице Гинмер, рассказал им всё, что знал. После войны я провёл шесть месяцев на гарнизонной службе недалеко от Вана, в лагере Мёкон. Я ни разу не решился пойти на улицу Гинмер или спросить о тамошнем книжном магазине. Что если бы старая дама оказалась молодой двадцатилетней девушкой!
Знаете, почему я не смолчал, Аруш? По той же причине, почему заговоришь и ты. У меня не было достаточного мотива, ничего, кроме смутных идей и теорий: мир между народами, антифашизм, высокие принципы и вся прочая подобная чепуха, — при этом я старался не подхватить насморк и не сидеть на сквозняке — да к тому же несколько презирал отца и был в обиде на него. Но этого недостаточно, чтобы превратить человека в мученика.
Всё, что у тебя есть, Аруш — ненависть, и до чего же мелочная эта ненависть! Тебе никогда не удавалось заполучить девушку того сорта, о котором ты мечтал — европейскую девушку, не так ли? Я понял это только сейчас. Это недостаточно веская причина, чтобы взрывать целый город и убивать женщин и детей. Ты не устоишь и, как я, узнаешь, каково это — быть трусом и нести бремя этой трусости всю жизнь. Ну же, давай — где бомбы?
Аруш по-прежнему хранил молчание, но теперь Эсклавье видел, насколько хрупки мужество и решимость дантиста. В Индокитае он однажды видел вьета, который отказывался говорить. Тогда у него сложилось впечатление, что этот человек замкнулся в себе и закрыл крышку люка в каком-то таинственном убежище, где он больше ничего не чувствовал, не слышал и не видел.
У Аруша не было такого убежища. Стрелки, чьё движение сопровождало тихое позвякивание, встали на отметке «12».
— Бомбы, Аруш?
И снова Эсклавье ощутил себя трусом, потому что просто не мог заставить другого человека пройти через то, что прошёл он сам. Он попросит Бордье и Мальфезона разобраться с дантистом.
Зазвонил телефон — наверняка Буафёрас начинал терять терпение. Но это оказалась Изабель, и в её голосе звучали рыдания:
— Филипп, они убили дедушку и трёх его слуг, подожгли ферму и уничтожили виноградники! Я хочу немедленно ехать туда, но из-за комендантского часа… О, Филипп!
Она разрыдалась. И продолжила после недолгого молчания:
— Он так их любил! Приезжай ко мне как только сможешь. Я буду ждать в Бузарее.
Только на рассвете Эсклавье добрался до квартиры своей любовницы. Известие об убийстве старика Пелисье заставило его обезуметь от ярости, и то, чего он боялся больше всего, удалось сделать самому, без необходимости обращаться к своим унтер-офицерам.
К тому времени, когда ранним утром дантиста унесли на носилках, он во всём признался — ни одна из пятнадцати бомб не взорвалась.
Но когда Филипп попытался заняться с Изабель любовью, он обнаружил, что неспособен на это. Молодая женщина была слишком связана с его мыслями о тех ужасных часах, которые он провёл только что, и частичка этого ужаса по-прежнему оставалась в ней. И поскольку он больше никого не любил и не желал, ему вдруг открылся ад любви, в котором обречены находиться все, кто не может утолить своё желание.
Филипп погладил Изабель по волосам и лёг на другую кровать — он хотел умереть.
Всеобщая забастовка началась 28 января. В первой половине дня она была почти повсеместной. Следуя инструкциям «Радио-Тунис», жители арабских кварталов, запасясь продуктами на неделю, остались дома. Улицы были пусты, лавки закрыты.
Зуавы расхаживали по Касбе при полном параде и раздавали сладости детям, которых постепенно становилось всё больше, пока они не начали кишеть и копошиться вокруг солдат, точно мухи. Другие подразделения занимались тем, что отвозили этих детей в школу на грузовиках.
Большинство учителей-мусульман примкнуло к забастовке, как и несколько их коллег-французов из страха или солидарности. Их заменили солдаты, а бастующих учителей отправили собирать мусорные баки для проезжающих по улицам мусоровозов.
Задача 10-го парашютного полка заключалась в открытии лавок. Отряды прикрепили металлические жалюзи к задней части своих грузовиков и сорвали их целиком. Некоторые из этих лавок оказались разграблены, но никто из владельцев не пришёл и не протестовал, поскольку все разграбленные лавки принадлежали сборщикам пожертвований в пользу ФНО. Буафёрас тщательно составил свой список на основе документов, предоставленных Арсинадом.