Во время капитуляции Распеги хотел предпринять последнюю попытку прорыва; ему было отказано в этом. Тогда он собрал своих красных беретов и сказал:
— Всем вам я даю свободу. Отныне каждый сам за себя. Я, Распеги, не готов командовать пленными.
Эсклавье в это время стоял лицом к нему, и полковник заметил странный блеск в его глазах:
— Значит вы даёте мне свободу, не так ли? Что ж, вы увидите, если я не воспользуюсь этим… сам по себе.
Если бы у него был сын, Распеги хотел, чтобы тот походил на капитана: «такой же крепкий как они все», колючий и неуправляемый, с сильным чувством товарищества и так напичканный медалями и боевыми подвигами, что если бы Распеги немного не обуздал его — их было бы больше, чем у него самого.
Он подошёл к Эсклавье и положил руку ему на плечо.
— Филипп, не будь таким дурнем. Война ещё не закончилась, и ты мне ещё понадобишься.
— Каждый сам за себя, господин полковник, вы сами так сказали.
— Мы займёмся этим вместе позже, когда будем готовы, когда всё будет в порядке.
На третье утро, когда пленные ещё находились в Мыонг-Фанг, пошёл дождь. Вода начала капать через соломенную крышу на койки.
Лакомб проснулся и заявил, что голоден. Затем, обернувшись, заметил, что место Эсклавье пустует. Он почувствовал неладное и открыл рюкзак, куда спрятал шесть банок консервов из сухпайка. Не хватало трёх. Он разбудил остальных.
— Кто-то украл мой паёк; я отложил его… для всех нас… на всякий случай. Должно быть их забрал Эсклавье, он сбежал.
— Придержи язык, — тихо сказал Буафёрас. — Он решил попытать удачи. Мы будем скрывать его отсутствие как можно дольше.
К ним подошёл де Глатиньи:
— Он забрал не все банки?
— Почти все, — сказал Лакомб, чьи дряблые щеки дрожали.
— Он не хотел нагружать себя. И всё же я советовал ему взять весь рюкзак.
— Но…
— Разве ты не говорил, что отложил эти банки для всех? Что ж, одному из нас они особенно нужны…
Пиньер был в ярости. Он повернулся к Мерлю:
— Эсклавье мог бы дать нам знать, мы могли бы пойти вместе! Но ты же знаешь, какой он: абсолютно несговорчивый, всегда всё делает в одиночку и не доверяет никому, кроме себя.
Махмуди, сидящий на своей койке, скрестив ноги, не сдвинулся с места. Он даже не пытался уклониться от воды, капающей ему на шею. Лескюр тихонько напевал странную песенку про сад под дождём и про мальчика с девочкой, которые любили друг друга, но не понимали этого.
Гроза разразилась посреди ночи, и та внезапно стала чёрной, как смола, а гром прокатился по долине, словно артиллерийский залп. Небо рассекли две или три вспышки молнии.
Эсклавье вскочил на ноги и подкрался к койке Буафёраса.
— Буафёрас!
— Что?
— Я пошёл.
— Ты чокнулся.
— Я больше не могу это терпеть. Понимаешь, во время моего путешествия из Компьеня в Маутхаузен была такая же буря. Был момент, когда я мог бы выпрыгнуть из поезда через плохо запертое окно вагона, но я ждал, надеясь на более удобный случай.
— Ты редкостный дурак. Могу я чем-нибудь помочь?
— Вот мой план: если я пойду прямо на юг, то за пару ночей смогу добраться до деревни мяо над Бам-Оу-Тио. Я как-то осматривал эту часть страны, и мяо всегда были дружелюбны. Они связаны с Тоу-Би — главой Сиангкуанга. Они дадут мне провожатого. Следуя по гребням гор, примерно за две недели я смогу добраться до долины Нам-Бак, и именно там должна быть операционная база колонны Кревкёр. Если её там нет, я отправлюсь в Муонг-Сай. Все мяо между На-Моу и Муонг-Сай на нашей стороне.
— Нет, они против нас.
— Ты ошибаешься. В феврале прошлого года они эвакуировали всех выживших из шестого лаосского стрелкового батальона, включая раненых, прямо через линию триста восьмой дивизии. Вьеты могут удерживать долины, но мяо держат нагорья.
— Это было в феврале. С тех пор вьеты захватили нагорье и мобилизовали мяо. Твой план осуществим, но есть вьеты, с которыми надо считаться, весь этот вьетминьский мир — партийный аппарат Вьетминя, разведка Вьетминя…
— Это не может быть правдой. Ни один мяо никогда не служил никому, кроме собственных капризов, и никогда не предавал гостя.
К ним подошёл де Глатиньи, который проснулся и услышал шёпот.
— Я пойду, — сказал ему Эсклавье. — Буду признателен, если вы позаботитесь о Лескюре вместо меня.
— Могу я пойти с вами?
— Никак нет. Есть только самый отдалённый шанс на успех, даже для одного единственного человека. Буафёрас считает, что мне это не сойдёт с рук, и, возможно, он прав.