Но бо-дои продолжал легонько трясти его:
— Президент Хо также озабочен тем, чтобы пленные не простудились. Возьмите это одеяло, предложенное солдатом Демократической Республики Вьетнам, чтобы после хорошего сна вы могли восстановить силы, которые напрасно потратили.
Эсклавье вздрогнул и сел. Тоу-Ле исчез, и он увидел часового, стоявшего у входа в хижину — его штык блестел в лунном свете…
Добросердечный Тоу-Ле, свободный мяо высокогорья, отдал его в руки маленьких зелёных человечков долин и дельт. Эсклавье чувствовал себя слишком усталым; всё, чего он хотел — заснуть и позволить ночи найти какое-нибудь решение или вообще никакого.
Утром Эсклавье вышел вслед за вьетами наружу и, сплюнув на пол, покинул хижину, где человек древнего закона не соблюл священные правила гостеприимства. Тоу-Ле отвернулся и сделал вид, что не заметил его. Этим вечером он выкурит ещё несколько трубок, больше, чем обычно, и будет делать так до тех пор, пока не придёт день, когда какой-нибудь политкомиссар «ради общественного блага» не запретит уже опиум. Тогда он сдохнет, именно это желал ему Эсклавье.
Четверо солдат, сопровождавших капитана, проявляли к нему всяческое внимание и любезность. Они были в приподнятом настроении: пели французские маршевые песни на вьетнамские мотивы и помогали ему преодолевать трудные места и скользкие подвесные мосты. Подобно кохинхинским партизанам, которыми он командовал полгода назад в болотистых лесах Лагны, они были живыми и проворными; их оружие было в прекрасном состоянии, они могли идти строем совершенно беззвучно, а когда снимали каски, то демонстрировали взъерошенные вихры озорных школяров.
В сумерках они добрались до главной тропы, глубоко изрытой колесами тяжёлых грузовиков. Небольшие партии солдат и кули проходили мимо них в обоих направлениях. Все они шли рысью, одной быстрой, неровной походкой.
На обочине дороги бо-дои развели костёр и принялись готовить ужин: рис и чечевичный суп с плавающими в нём двумя-тремя крохотными кусочками свинины. На банановый лист они положили несколько щепоток крупной соли и горсть дикого перца.
Все молча поели, потом один достал пачку китайских сигарет, изготовленных специально для Вьетминя. Одну предложил Эсклавье.
Маленькая группа предалась ночному покою. Наутро их предводитель неохотно оттащил себя от пламени костра. С усилием поднявшись на ноги, он поправил снаряжение, надел шлем и снова нацепил непроницаемую маску солдата Демократической Республики Вьетнам. Он повернулся к пленному.
— Теперь я должен отвести вас к офицеру дивизии, который хочет допросить вас.
Там оказалось подземное убежище с полом из гравия, освещённое карбидной лампой. За столом сидел человек, который выглядел куда изысканнее, чем большинство его соотечественников. Черты его лица казались изящно отчеканенными на очень старом золоте; руки у него были продолговатыми, тонкими и прекрасно ухоженными.
— Ваше имя?
— Капитан Филипп Эсклавье.
Эсклавье узнал этот неподражаемый голос. В первый раз он услышал его в темноте, когда тот приказал ему помочь толкать джип.
— Я не ожидал увидеть вас так скоро, господин капитан. С вами достойно обращались после нашего последнего разговора в долине Мыонг-Фанг? Однако, похоже, вы не последовали моему совету. Я рад, что ваша довольно детская выходка закончилась без всякого вреда для вас. Теперь вы сами видите, как глубоко сплочённа наша нация, как тесны узы между горцами и жителями низменностей и дельт, и это несмотря на все усилия французских колонизаторов за последние пятьдесят лет расколоть нас.
Голос умолк, посмотрел на капитана с доброжелательным любопытством и задумчиво продолжал:
— Что с вами делать, Эсклавье?
— Полагаю, вы примете против меня какие-то дисциплинарные меры. На этот раз я полностью с вами согласен. Я готов заплатить за своё поражение. Однако хотел бы сообщить вам, что побег — долг каждого пленного, и надеюсь, что моя следующая попытка будет успешной.
Это принципиальное заявление звучало несколько абсурдно; однако оно не показалось бы таковым, если бы он имел дело с немцем, испанцем, американцем — членом его собственного «братства». Это слово только что пришло Эсклавье в голову; он обдумал его внимательнее — оно не выглядело таким уж внушительным.
— Вы хотите быть мучеником, верно? Быть привязанным к дереву, избитым прикладами, приговорённым к смерти и расстрелянным? В ваших глазах это было бы средством придать вашему поступку значимость, которой он для нас не обладает. Мы хотели бы представить этот акт в его истинном свете — очевидно, что вы всего лишь избалованный ребёнок, который прогуливал уроки.