— Это прекрасно, твоя жена будет терпеливо ждать, пока ты вернёшься, и тогда наберётся ровно полдюжины.
— Ты слышал бомбы?
— Ну и что из того? Идёт война, и мы не можем допустить, чтобы Ханой был захвачен.
Колонна снова тронулась в путь. Сквозь просвет в облаках луна несколько минут освещала длинную вереницу пленных, поднимавшихся на холм, их наклонённые вперёд тела. Посреди дороги неподвижно и молчаливо стояли грузовики, буксировавшие артиллерийские орудия калибра 105-мм с надписью «Сделано в США». Проходя мимо, де Глатиньи считал их. Их было ровно двадцать четыре — отчёты разведки снова оказались верными. Орудия стояли в оригинальных чехлах, их буксировали короткобазные «Джи-эм-си» или «Молотовы», которые лучше подходили для грязи. Американцы передали эти пушки Чан Кайши; коммунисты либо купили их у генералов, либо забрали во время большого поражения Гоминьдана, а затем отправили Вьетминю, чтобы продолжить ту же войну.
Во главе колонны партия солдат, освещённых дымными бамбуковыми факелами, судя по всему, руководила движением. Дальше дорога была перерезана.
— Мау-лен! Мау-лен! — Крик переходил от человека к человеку и обратно.
Дорога, вырубленная в склоне горы, обвалилась на пятьдесят метров. Тысячефунтовые бомбы были весьма эффективны, и вьетминьский муравейник закипел, как будто его разворошили палкой. Тайские мужчины, женщины и дети, орудуя кирками, корзинами и даже голыми руками, деловито переносили землю, чтобы заполнить воронки, и укладывали камни вдоль внешнего края, чтобы удержать землю на месте. Их было около тысячи, они пришли из деревень, расположенных в нескольких днях пути отсюда. Ими руководили несколько кан-бо — они продолжали петь патриотические песни и скандировать лозунги сначала на тайском, а затем — вьетнамском языках. Руководитель подавал реплику, и они все повторяли за ним, продолжая работу.
— Да здравствует президент Хо!
— Да здравствует генерал Зяп, который привёл нас к победе!
— Да здравствуют славные воины Народной Армии!
Ниже, на краю свежей воронки, лежали пять искалеченных тел — жертвы взрыва бомбы замедленного действия. Но де Глатиньи был единственным, кто их видел, ибо кули, зачарованные заклинаниями, совсем забыли о них, а другие пленные, не чувствующие ничего, кроме собственного изнеможения, не потрудились посмотреть — их это не касалось.
— Боже милосердный…
Де Глатиньи не знал, чего хотел от Бога, его молитва была смутной и сбивчивой. Ему хотелось быть рядом с кули, разделить с ними опасность. Ещё одна бомба взорвалась посреди массы женщин, мужчин и детей, и взрыв сбил пленных с ног. Тай с раздробленной ногой завизжал в темноте, как дикий зверь; несколько окровавленных тел, покрытых землёй, больше не двигались. Скандирование прекратилось. Но вдруг зазвучало снова, сначала слабо, потом всё громче и громче: «Хо Ти Тить, муон нам… Зяп, муон нам».
— Мау-лен, мау-лен!
При свете факелов пленные проходили мимо трупов и раненых, за которыми ухаживали санитары с повязкой из белой марли, натянутой на нос и рот. Скандирование преследовало их и гнало вперёд.
Де Глатиньи перекрестился и почувствовал на плече дружеское пожатие руки Эсклавье:
— Мы все страдаем от угрызений совести и сожалений — вот почему мы проигрываем.
В течении ночи прогремели ещё три взрыва. Каждый раз Глатиньи вздрагивал, каждый раз он чувствовал руку друга на плече.
Внизу снова послышался шум автомобильного движения. Теперь грузовики могли проехать, и их рёв на каждом повороте становился громче, по мере того как конвой постепенно приближался к колонне пленных. Французам приказали отойти на обочину, и чёрные машины, похожие на огромных неуклюжих жуков, неспешно прогрохотали мимо них.
Склоны становились всё круче, люди скользили и пошатывались на тропе, пот капал им в глаза. Некоторые упали, и товарищам пришлось помочь им снова подняться. Махмуди, положив руку на плечо Лескюра, помогал ему, как в чаду. Пиньер, скорчив зверскую рожу, взял вещмешок Лакомба, который бесстыдно захныкал:
— Я никогда не годился для того, чтобы быть солдатом, меня не учили таким вещам.
— Тогда какого чёрта ты пошёл в армию? — резко спросил Пиньер, подталкивая его вперёд.
— У меня двое детей…
Неся котёл с рисом на бамбуковом шесте, Буафёрас плёлся вместе со всеми, легко и ритмично двигая плечами, двигаясь как вьетнамец — это позволяло ему амортизировать вес при каждом шаге. Эсклавье на другом конце шеста всё так же спотыкался и ругался — на плече, которое было всё в синяках и кровоточило, стёрлась кожа. Каждые десять шагов он перекладывал шест с одного плеча на другое — руки болели до кончиков пальцев.