Де Глатиньи откинулся на влажную траву и посмотрел в небо: облака в лунном свете сверкали, как нити искусственных драгоценных камней.
Он летал над этой долиной в комфорте генеральского самолёта и присутствовал на инструктажах, где хитроумные штабные офицеры анализировали войну в деталях, но не понимали её в целом. В том же самолёте он сопровождал тех жалких маленьких министров, которые время от времени выезжали сюда с инспекцией. Они находились в десяти тысячах километров от очага и дома, и могли рассматривать этот конфликт только с узкой точки зрения муниципальных советников су-префектуры. Как они могли представить себе другой мир, в котором громадные толпы людей голодали, жаждая хоть малюсенького кусочка пищи, и сходили с ума от надежды?
После этой остановки и передышки Голос заставил пленных идти ещё быстрее, как будто хотел заставить их искупить свою победу при Нашане, и многие из них, оглушённые усталостью, легли и умерли на обочине дороги.
Мерлю становилось всё хуже и хуже. В результате какого-то изощрённого тайного торга Буафёрасу удалось раздобыть у одного бо-дои несколько таблеток стоварсола. Он заставил лейтенанта принять их, и Мерль почти сразу почувствовал себя лучше.
Позже он спросил Буафёраса:
— Достать эти таблетки было, наверное, непросто?
— Нет.
— Полагаю, больше ты не сможешь достать?
— Они закончились.
— А что если тебе, или де Глатиньи, или кому-то ещё вдруг понадобится немного?
— Нам придётся обойтись.
Теперь все пленные жили в помрачении сознания, витая на грани между кошмаром и реальностью, их воля и мужество развалились, а личные качества и всё, что способствовало их индивидуальности, растворилось в однородной серой массе, упорно пробиравшейся сквозь грязь.
Голос, словно учёный-химик, дозировал их голод, усталость и отчаяние, чтобы довести до той точки, когда он наконец сможет поработать над ними, сломленными и невменяемыми, и натаскать против их прошлого, сосредоточившись на том, что всё ещё осталось в них — простейших рефлексах страха, усталости и голода.
Он продолжал непрерывно собирать их на «сеансы обучения». И однажды начал яростно поносить французское командование, которое только что отказалось принять раненых из Дьен-Бьен-Фу.
Как бы в подтверждение его слов, налетели французские ВВС и разбомбили дорогу.
После ночного марша, который был утомительнее обычного, он продолжал рассказывать им своим ровным, безличным, безжалостным голосом:
— Мы обязаны заставить вас идти ночью, чтобы защитить вас от бомбардировок вашей собственной авиацией. Вот к чему ведёт капитализм с его внутренними противоречиями.
Это Пиньер просто не смог переварить. Он повернулся к Буафёрасу и спросил:
— Что, чёрт возьми, он имеет в виду под «внутренними противоречиями капитализма»?
— Не осмеливается вести такую войну, которая необходима для самозащиты. Не перестраивается и не переделывает себя, чтобы перенести войну во вражеский лагерь; запирается в башнях из слоновой кости; не сражается по ночам; нанимает наёмников — таких как мы, например, — вместо того, чтобы бросать в бой всех, кто стремится к выживанию капиталистической системы; использует деньги и технологии как замену веры, забывая, что народ — главная движущая сила всех стремлений; развращает его современными удобствами вместо того, чтобы сохранять их стойкость и бдительность, предлагая ему какую-то обоснованную цель в жизни…
Бледный и измождённый Мерль сердито возразил:
— Народ тоже любит комфорт. В Европе он открыл для себя холодильник и телевизор. Арабы тоже пристрастились к комфорту и индусы, и китайцы, и патагонцы. Когда я вернусь во Францию, я лягу на спину и буду просто плавать в этих удобствах. Я стану пить только охлаждённое и лежать в кровати только с милыми чистыми девчушками, которые моют свой зад ароматической водой.
— Цивилизация холодильника и биде, — усмехнулся Эсклавье.
Седьмого июня Эсклавье украл у одного из бо-дои штык, а восьмого они переходили реку вброд. Несколько сотен кули работали в темноте, ремонтируя мост при свете бамбуковых факелов, и каждая артель с помощью лозунгов и песен поддерживала иллюзию лихорадочной активности.
Звук самолёта над головой заставил их остановиться, и все факелы мгновенно погасли. Полная тишина воцарилась как среди кули, так и среди пленных.