Махмуди усмехнулся, и улыбка придала его вытянутым чертам странную загадочность и красоту.
— Это напомнит мне… торговца выпечкой!
Сцену разыграли безупречно.
— Грязный вор! — завизжал Мерль.
Махмуди бросился на лейтенанта, и оба повалились на землю перед прилавком. Часовые пытались их разнять, а пленные столпились вокруг. Китаец скакал на месте, раскинув руки, толстый и разъярённый, как индюк.
— Ди-ди, мау-лен!
— Гоу! — закричал Эсклавье.
Пустые жестянки вынырнули из карманов и погрузились в кувшин с патокой. На следующем привале Лакомба назначили распределять краденое между остальными членами группы. Эта задача была как раз по нему.
Когда Голоса уведомили о происшествии, он послал за Махмуди.
— Я слышал, — сказал он, — что один из ваших товарищей безобразно вас оскорбил, и что все остальные пленные встали на его сторону из расовой ненависти. Если вы скажете мне, кем был этот товарищ, он будет сурово наказан.
Махмуди мягко покачал головой.
— Это чисто личное недопонимание, расизм тут ни при чём.
Голос неожиданно отбросил свой безличный тон. Его речь стала горячей, неистовой:
— Вы наивны. Расизм у них всегда и везде. Эти ваши друзья — они делают вид, что ваши братья, что считают вас равным, но если вы действительно захотите смешать свою кровь с их кровью, например, жениться на их женщине, они выставят вас вон, как будто вы совершили какое-то святотатство. Что за товарищ там был?
— Не знаю.
— Не нужно быть солидарным с ними — они колонизаторы, которые держат ваш народ в подчинении, те, кого разгромили в Дьен-Бьен-Фу. Дьен-Бьен-Фу — победа всех арабских народов, которые всё ещё находятся под пятой Франции. Ваш долг — сказать мне, кто из них оскорбил вас.
Губы Махмуди пересохли. Он почувствовал, как его охватывает дрожь…
— Ваш долг как алжирца, угнетённого французским империализмом…
Тонко очерченное, привлекательное лицо Голоса вновь обрело великолепие жреца — и пленительность, ведь он был победителем армии, которой Махмуди всегда восхищался.
Лишь глаза жили на этой золотой маске, лейтенант чувствовал, что за ним наблюдает создание с безграничным терпением. Чтобы освободиться от чар этих глаз, он сознался:
— Эту потасовку, господин офицер, устроил я, чтобы мои товарищи, — он подчеркнул это слово с какой-то яростью, что не ускользнуло от Голоса, — могли украсть немного патоки у китайского торговца.
— Вас следует наказать… Но я вас отпущу. Уходите.
Голос наблюдал, как Махмуди уходит. Он удержался от ужасной ошибки отправить его обратно со связанными руками. Накажи он его, и араб ощутил бы ещё большее единство с остальными пленными, а партийные инструкции на этот счёт были чёткими: используйте все средства, чтобы отделить негров и североафриканцев от французов.
Лейтенанту Махмуди недоставало спокойной мощи Диа — чернокожего капитана медицинской службы с густым утробным смехом. Он был тревожней, нерешительней. Но из-за этого слабоумного тайная рана в сердце Голоса вновь открылась.
Это было во времена адмирала Деку. Фам тогда был студентом в Ханое и принадлежал к движению «Спорт и Юность», которое основал капитан первого ранга Дюкоруа. Впервые в Индокитае белую молодежь и молодых вьетнамцев можно было встретить вместе в одних и тех же палаточных лагерях одной и той же организации. Голые по пояс, в шортах цвета хаки, перемешавшись друг с другом, как братья, они стояли на закате и отдавали честь спуску французского флага, пока вся Азия Белого человека рушилась под ударами японцев, которые уже взяли аэродромы в Тонкине.
Именно там Фам познакомился с Жаком Селье — одним из лидеров отряда, парнем девятнадцати лет с крепкими икрами и коротко стриженными волосами, который носил значок скаута. Селье создал культ предводительства, традиций, Церкви, личной гигиены, физической подготовки и прямоты, которую называл преданностью.
Неистовое восхищение влекло Фама к этому принцу, который незнамо как очутился в лагере. Та горячая привязанность, которую все они, и белые, и жёлтые, питали к нему, была совершенно естественной.
Жак Селье, скорее чутьём, чем доводами рассудка, умел сделать так, чтобы его дружбу ценили по достоинству.
На его столе — несколько досок на двух козлах, стоящих под большим корейским кедром, — были всего лишь рис и говядина, поданные в металлических манерках. Но мальчик, которого он сажал справа от себя, потому что тот проявил особенную выносливость на испытательном марше, или потому, что собственными руками построил плот из лиан и бамбука, или убил змею, даже не позвав на помощь товарищей, — этот мальчик, гость Принца, чувствовал себя полностью вознаграждённым за свои усилия и мужество.