— Бараны! — процедил Эсклавье сквозь зубы.
— Вы должны повиноваться им, следовать их указаниям… Также у меня есть прекрасное известие, которое я должен сообщить. Новый премьер-министр Франции, господин Мендес-Франс, похоже, руководствуется самими благими намерениями с целью подписания перемирия.
— Что за парень этот Мендес? — спросил Пиньер у де Глатиньи.
— Несуразный тип, который всегда выступал за то, чтобы покинуть Индокитай. Я лично считаю его чем-то вроде Керенского, только не таким притягательным.
— Я знаю его, — сказал Эсклавье, — просто встречал в Англии раз или два, когда он был там с де Голлем. Дёрганный, самодовольный урод, но он хотя бы воевал, что среди политиков встречается довольно редко, он умён — что попадается ещё реже, и у него есть характер, что просто необыкновенно.
— Но такой человек никогда не подпишет перемирие, — уныло сказал Лакомб.
— Он еврей, — презрительно сказал Махмуди, — а еврей может сделать всё, что угодно. Здесь, среди нас, нет евреев.
— Ошибаешься, — сказал Эсклавье, — на деле их двое: капитан, который отлично сражался и ничем не отличается от нас, и чокнутый лейтенант, который мечтает жрать пирожные и работать в Национальной библиотеке, чтобы провести остаток жизни за чтением.
Все команды расквартировали в хижинах на сваях. На дальнем берегу притока Светлой реки, который вздулся и был полон грязи после последней бури, пленные видели аккуратные ряды хижин Лагеря № 1.
Офицеры, взятые в плен в Каобанге, жили там последние четыре года — из них выжили девяносто человек.
Лакомб с глубоким вздохом опустился на койку:
— Ну наконец-то добрались: мы можем извлечь из этого всё, что сумеем. Я правда думал, что мне конец, и уверен, если бы не Пиньер и вы все…
— Да иди ты, — пробормотал лейтенант. — Что ни говори, а ты часть армии и наш товарищ, вот почему мы тебе помогли.
— Интересно, что случилось с Буафёрасом? — спросил де Глатиньи.
— Буафёрас выбирался из переделок похуже, чем эта, — ответил Эсклавье. — Однажды он три недели пробыл в руках япошек… и не раскололся. Я как-то раз имел дело с Гестапо, мы сравнивали наш опыт. Он пережил… скажем так, чуточку более изысканные вещи.
Вскоре появились лейтенанты Леруа и Орсини, всё такие же беззаботные, как и прежде. Из карманов они выгребли несколько бананов, табак и старый экземпляр «Юманите».
— «Юманите» не для чтения, — сказал невысокий, крепкий смуглый Орсини, — это на самокрутки.
— Где вы раздобыли всё это барахло? — спросил Мерль.
— А ты как думаешь? Конечно мы это стянули!
— В интересах взаимных прав, — пояснил Орсини.
— Резюмирую, — сказал Леруа. — Похоже, у вашей команды изрядно плохая репутация, потому что в руководители вам выбрали крошку Маренделя, который как нельзя лучше справляется с такой работой.
— Марендель! — восхитился Орсини. — Большего плута и не сыскать.
— Сволочь? — спросил де Глатиньи. — Имя кажется знакомым.
— Коллаборационист? — спросил в свою очередь Пиньер.
— Наш лучший друг, — сказал Леруа. — Официальный коллаборационист номер один, но на самом деле его можно назвать главой Сопротивления.
— У него верная идея, — Орсини почесал подмышку и выудил вошь, которую раздавил между большими пальцами. — Чтобы получить от вьетов самое лучшее, вы должны ублажать их и вселять в них уверенность, что вам можно доверять. Он двойной, тройной, четверной агент. Всё самое лучшее у него: вьеты, командир лагеря, Метеор, мы и, возможно, он сам.
— Вам лучше передать это всем, — продолжал Леруа. — Потен, ещё один руководитель группы, — коммунист. Стал коммунистом здесь. Он верит во всё это совершенно искренне, но старается вести себя прилично и подавать хороший пример. Менар, с другой стороны, полный ублюдок и отъявленная свинья.
— А поступим мы с ними по-разному, — сказал Орсини. — Потена мы, конечно, расстреляем, но сначала пожмём ему руку, а потом позаботимся о его жене и детишках. Зато Менара будем убивать медленно, а потом бросим в нужник.
— Фаберу на всё наплевать, лишь бы его оставили в покое и не было никаких неприятностей. Трезек — святоша и скучный зануда: всегда проповедует, но ради собственной религии, а не ради вьетов. Женьез — единственный педераст в лагере, но это не его вина. Так что он идейный. Большинство людей его терпеть не могут, но я видел, как он дрался — как лев.
— А вот идёт наш милый маленький ублюдок Марендель.
Они скорчили новоприбывшему рожу, встали и быстро исчезли.