— Он делает прогресс, — восхищённо воскликнул Орсини.
— Тц… тц… — Леруа покачал головой. — Феврие был намного лучше.
— Однажды ночью, — продолжал Милле, — подразделение Народной армии Вьетнама, стремясь отомстить за угнетённых Миньтханя, атаковало наш пост, который наверняка пал бы, не помоги нам с воздуха американские империалисты. Это было ужасно: бомбы уничтожили этих доблестных патриотов, а огонь прокатился по хижинам.
Я так заблуждался, что хотел отомстить патриотически настроенному населению за помощь Народной армии. Прибыл батальон парашютистов, чтобы очистить местность, и я сам сказал им, каких людей казнить. Они действовали со своей обычной жестокостью, и я бы предпочел не рассказывать вам обо всех зверствах, которые они совершили.
Потребовалось четыре года перевоспитания, четыре года этой политики снисхождения, которая стала ответом Республики Вьетнам на наше империалистическое варварство, чтобы открыть мне глаза и наполнить мою душу раскаянием.
Я прошу прощения у вьетнамского народа и солдат Народной армии и заявляю, что остальная часть моей жизни будет посвящена борьбе за мир и братство народов.
Раздался взрыв аплодисментов. Новички были в полной растерянности.
— Скотина, — пробормотал Пиньер, — да я ему морду набью!
— Давай, хлопай, — сказал ему Марендель, — хлопай изо всех сил. Милле в то время был в Германии и в любом случае его нога никогда не ступала на землю южного Вьетнама.
— Ублюдок, — кипел Пиньер.
Лейтенант Милле покинул платформу с выражением ликования и раскаяния на лице. Он очень надеялся выиграть курицу, которую товарищи обещали за лучшую самокритику месяца.
Поздравив лейтенанта за искренность, Голос отметил, что оценка результатов его преступлений — необходимое условие морального восстановления пленного.
Затем он объявил о выходе Буафёраса, одного из самых опасных военных преступников, захваченных в Дьен-Бьен-Фу, который сам попросил об этой возможности объясниться со своими товарищами.
Солнце светило Буафёрасу прямо в лицо, и он зажмурился, как ночная птица, которую неожиданно вытащили из дупла. Он был чудовищно немыт и покрыт коркой засохшей грязи. Голос его звучал ещё резче, чем обычно:
— Господа, — сказал он, — мои злодеяния бесконечно серьёзнее проступков товарища Милле, ибо связаны с политикой. Я родился в этой части света, и вот уже более ста лет моя семья эксплуатирует обнищавшие массы. Я выучил язык и обычаи Вьетнама, чтобы получить возможность ещё сильнее эксплуатировать народ. Я был в числе тех, кто извлёк выгоду из войны. К северу от Фон-Тхо я пытался уговорить горцев отделиться от народа Вьетнама. Я воспользовался доверчивостью этих крестьян, я развратил их деньгами, я снабдил их оружием. Заставил их сражаться против своих братьев. Но эти простые люди, просвещённые посланцем Демократической Республики, вернули себе патриотизм и классовое сознание — они вышвырнули меня вон.
Но я не желал видеть Истину, а гордость наёмника побудила меня отправиться в Дьен-Бьен-Фу, чтобы продолжить борьбу против народа и защитить эгоистичные интересы моей семьи.
Сегодня настал день, когда я начинаю видеть свет. Я раскаиваюсь, и всё, о чём прошу — позволить в будущем искупить свои грехи примерным поведением. Я не заслуживаю милосердия, — он положил распухшие от верёвок руки на маленькую бамбуковую кафедру перед собой, — которое проявили ко мне солдаты Народной армии.
Он спустился с платформы, и Голос объявил, что теперь, когда Буафёрас осознал ошибочность своего пути, он может присоединиться к товарищам.
— Серьёзный соперник Милле, — восхищённо сказал Орсини.
В награду за особенно успешное занятие комендант лагеря — мужчина с кривыми ногами японца, носивший, как в школе, звание главного инспектора, — увеличил пайки. Вдобавок к обычному шарику риса пленным выдали две ложки чёрной патоки — которая изрядно подняла настроение. Многие увидели в этой выдаче надежду на скорейшее освобождение.
Ночь наступила почти мгновенно. В центре хижины на клочке голой земли горел огонь, которому не позволяли гаснуть. Время от времени чья-нибудь рука подбрасывала несколько щепок сухого бамбука. Тогда пламя вспыхивало, и в тени виднелись лица Эсклавье и де Глатиньи. Мерлю вспомнился лагерь скаутов в горах Оверни, где он когда-то был, Пиньеру — долгие ночи на ферме в Коррезе во времена Сопротивления. А Махмуди задумался о приветливых девушках с гор Улед-Наиль с их тяжёлыми серебряными украшениями.