— Что это? — спросил Пиньер.
— Это любимый термин иезуитов. Ничто так не напоминает мир Вьетминя, как иезуиты. Я знаю, учился в их заведении. Реколлекция — означает затворничество, коллективное воздержание, проверка собственной совести за прошедший год.
— Продолжай.
— У вьетов она длится две недели, а в некоторых подразделениях порой расстреливают до десяти процентов личного состава, потому что те больше не соответствуют установленной модели поведения. На этом суде виновные сами себе обвинители и сами требуют наказать себя.
— И всё же, — сказал де Глатиньи, — наперекор напору нашей дерзости и удачи, наперекор нашим приступам лени и энергии, всегда существовали организация Вьетминя, упорство Вьетминя, — это муравейник, который вечно действует и вечно перестраивается.
— Это правда, — сказал Марендель. — Кули, солдат, офицер и пропагандист Вьетминя всегда работают так неустанно и целеустремлённо, что это едва ли под силу человеку. Они построили блиндажи, траншеи, подземные деревни…
Это напомнило им все операции в Дельте, весь этот ландшафт, переделанный и замаскированный человеческими термитами.
— Нам приходилось вытаскивать их из нор по одному, — сказал Эсклавье, — как улиток из раковин.
Марендель продолжал с нескрываемым восхищением:
— Днём они возделывали свои рисовые поля и воевали, ночью — организовывали комитеты, подкомитеты и ассоциации всяких старых хренов и двенадцатилетних мальцов. Они почти не спали, кормили их плохо, они всегда выглядели так, будто вот-вот протянут ноги, но у них оставалась их храбрость. Разве вас, как и меня, не поразил их внешний вид — их аскетичные лица, их лихорадочные глаза, их бесшумная, скользящая походка? В своей чересчур большой одежде в китайском стиле они походили на призраков…
— Я «провентилировал» это всё с парнем из триста четвёртой дивизии, который довольно хорошо говорил по-французски, — сказал Орсини. — Он рассказал мне кое-что о своей жизни. «Мы двигались только ночью, — сказал он мне, — гуськом и в полной тишине. Каждый из нас обычно носил на вещмешке маленькую клетку из прозрачной бумаги, где сидел светлячок. Чтобы не заблудиться, мы просто шли за этими огоньками. Некоторые мои товарищи использовали одного и того же светлячка последние три ночи подряд. Чтобы не попасть в окружение, мы часто делали переходы по двадцать пять ночей подряд и всё, что у нас было из еды — шарик риса, чуток зелени и, порой, немножко сушёной рыбы. Под конец я стал ощущать себя машиной, которая двигалась, останавливалась, снова запускалась сама по себе, а я сам был где-то не в ней, наполовину грезил, наполовину спал…»
— Мы все смогли посмотреть, как работают вьеты, — продолжил де Глатиньи. — На всех дорогах и тропах, где проезжали их конвои, они оборудовали укреплённые убежища под густой зеленью джунглей. Едва слышался гул самолёта — и грузовики, и люди исчезали в считанные минуты, оставалась только пустая тропа. Это всё, что во время каждого вылета видели наши лётчики — пустые тропы. Только подумайте, сколько работы! И она была проделана на сотни, на тысячи миль одними только кули, у которых не было ничего, кроме кирки, лопаты и тесака, и которые могли работать только ночью. А мы тем временем бездельничали в борделях и опиумных притонах…
— Эти кули нас поимели, — сказал Буафёрас, — именно с помощью этой огромной орды, что копошится в слоновьей траве с корзинами за плечами. Они покидали Дельту с сорока килограммами риса, подвешенного на коромыслах. Им нужно было пройти пятьсот километров по извилистым тропам Тонкина, чтобы доставить бо-дои пять кило риса. По дороге им самим приходилось кормиться, а ещё оставлять себе несколько кило на обратный путь. Наши самолёты не могли видеть эти тысячи и тысячи кули, что рысью бежали по тропам… Но их подстёгивал не только террор.
— И пропаганда тоже?
— Даже этого недостаточно. Пропаганда не работает и не даёт таких хороших результатов, если не затрагивает в человеке что-то глубинное, что-то настоящее.
— Например, нарушает его уединение, — торжественно объяснил Эсклавье.
— С тех пор, как вьеты жили в уединении, прошло много времени, — сказал Марендель. — Вьеты напоминают мне школьных зубрил, тех книжных червей, которые, благодаря упорному труду и упорству, получают в конце семестра все награды. И всё же они наименее одарённые.