Мы, солдаты экспедиционного корпуса, жили довольно неплохо. У нас были машины, ожидающие нас, когда мы отправлялись на операции, у нас были наши ящики с пивом и пайки. Иногда мы чувствовали, что страдаем от жары, поэтому прилетали самолёты и сбрасывали нам лёд. Время от времени мы проводили до второго завтрака парочку блестящих рейдов, но никогда не доводили дела до конца. Тем временем серьёзные, трудолюбивые зубрилы продолжали свою кропотливую войну. Вьетминьцы были не лучшими солдатами, чем мы, особенно, если сравнить их неописуемое количество с нашими двадцатью с лишним тысячами десантников и легионеров — единственными, кто противостоял им в решительном бою. И всё равно их требовалось пятеро или десять против одного, чтобы взять верх над нами. Но потом начали войну все вьеты и начали без остановки, днём и ночью, будь то регулярные части, кули, партизаны, женщины или мальчишки… Они делали кучу ошибок, они несли вздор, но они никогда не упускали возможности учиться на своих ошибках.
В результате таких вот военных действий и термитных методов, — продолжил Марендель после короткого молчания, — вьеты стали очень въедливы и склонны к бюрократии. Они делают бесконечные заметки, составляют отчёты и хранят картотеки на всех уровнях управления, используя крошечные кусочки бумаги, потому что именно этого у них нехватка — бумаги.
— Последние четыре года, — сказал Леруа, — нам постоянно выносят мозги кан-бо или офицеры. Они до сих пор каждый раз выхватывают блокнот и карандаш, требуя сказать наши имена и почему мы приехали в Индокитай, задавая массу технических вопросов об оружии и технике. Торжественно записывают всё, что вы наплели, а потом уходят совершенно счастливые.
— Эта их мания была чрезвычайно полезна для нас, — сказал де Глатиньи, — их радиостанции постоянно работали, передавая мельчайшие детали. Каждый вечер, на всех уровнях, они давали нам полный отчёт о своих делах. Мы смогли перехватить всё это и до последнего кило знали, что именно они получили из Китая.
— Тогда какого чёрта мы провалили это дело? — грубо осведомился Эсклавье. — Мы знали всё до последнего кило риса. А как же артиллерия вьетов в Дьен-Бьен-Фу? Мы знали всё и это всё — мы ничего не сделали по этому поводу.
— Без этой информации нас могли вышвырнуть из Индокитая уже два года назад.
— Хорошо сказано, мой маленький офицерик из штаба!
Видя, что разговор принимает неприятный оборот, Орсини вмешался:
— Здесь, в лагере, вьеты снова и снова пересматривают именной список состава. Они цепляются к каждой запятой. Они такие фанатичные, что тебя просто тошнит. Тебе не позволяется говорить слово «Вьетминь», ты всегда должен поминать Демократическое правительство Вьетнама и «господинкать» самому распоследнему бо-дои, окосевшему от пропаганды. Но мы не имеем права носить наши знаки отличия. Нет никакого способа узнать, что они думают или как они живут. Ты натыкаешься на глухую стену, а весь их ответ — всё та же старая заевшая пластинка.
Начнём с того, что первые год-два мы думали, что они нам не доверяют, опасаются. Потом заметили — дело куда глубже. Им просто нечего сказать, кроме заготовленных фраз, в них нет ничего личного. Партия и армия — вот и вся их жизнь. Вне этого их вообще не существует.
— Это всё объяснимо, — сказал Буафёрас. — Многие офицеры и прочие чины последние семь лет вели подпольную войну. Они жили группами, размещёнными в отдалённых деревушках либо в горах Тханьхоа, либо в известняках Дая. У них не было ничего общего с горцами, которые презирали их как жителей Дельты. И так вышло, что им пришлось жить среди них в этом военном, непримиримом, суровом и очень сложном сообществе…
— Это абсолютная правда, — сказал Марендель. — Даже Голос, выпускник Ханоя и, по-моему, довольно блестящий, потерял оригинальность мыслей и перестал бороться со своим окружением. Всем этим парням требовалась вся сила, которая у них была, просто чтобы выжить. Им приходилось терпеть ночные переходы, смертельные бои, нехватку продовольствия. В часы досуга они превращались в машины пропаганды. Приходилось снова и снова повторять одни и те же лозунги, которые нужно было вбить в дремучие черепа ня-куэ. Они организовали всевозможные ассоциации, чтобы охватить гражданских, и следили, чтобы эти ассоциации не испарялись сразу. Приходилось инструктировать новобранцев, набирать кули, собирать деньги… У этих людей и минутки на себя не было, а их жизнь им не принадлежала, и когда нашлось время поспать пару часов, они, совершенно измотавшись, предпочли принять коммунистическую систему целиком, а не раздумывать над ней и не обсуждать.