— Романтические и даже сексуальные отношения считаются бесполезными, никчёмными и неинтересными. Вьетминь — сборище пуритан, отчасти по необходимости. Изнурительная жизнь почти не оставляет им ни свободного времени, ни сил. Вьетминец отрицает всякую религию, но ведёт себя как самый суровый квакер.
Эсклавье хихикнул:
— Хотел бы я заграбастать молоденькую вьетнамскую активистку, чтобы узнать, не мешает ли ей марксизм получать удовольствие от этого самого…
— Такое, — сказал Леруа, — настрого запрещено между ту-би и девушкой из Демократической Республики Вьетнам. В любом случае лагерная рутина глушит всякое плотское желание. Тут царит великое перемирие ширинок. Но если, несмотря ни на что, произойдёт невозможное, это значит немедленное устранение ту-би и концентрационный лагерь для девушки, другими словами, смерть для обоих.
— И как, на деле, вы применили ваши теории? — спросил Буафёрас. — Похоже, в искусственном мире Вьетминя вы удачно устроились.
— Чтобы выжить, — пояснил Марендель, — мы нашли правильный баланс. Этот баланс мы зовём «политическими небылицами» лагеря. Это одновременно философия, объединение и образ жизни. Не выражено и не признано, но всеми здесь усвоено. Так у нас есть точный подход, помогающий отыскать наилучшее решение любой повседневной проблемы.
Пора спать. Орсини и Леруа надо вернуться в свои бараки. Завтра будет месса. Идут все, даже не католики, даже те, кто не верит в Бога. Для нас это равносильно занятию политической и моральной позиции. Вот почему, Махмуди, я буду очень признателен, если ты придёшь. Видишь ли, это наша церковь против их церкви, а ты принадлежишь к нашей.
— Посмотрим.
— Ты придёшь, — сказал Мерль.
— Ладно, приду.
Де Глатиньи долго лежал без сна. Он никогда не думал, что такой разговор возможен среди молодых офицеров или что они сумели бы так ясно оценить происходящее. И этот мальчик-лейтенант Марендель, такой совершенно раскованный в мире марксизма, так запросто рассуждающий о политических небылицах лагеря, призывающий своих товарищей пойти на мессу, потому что речь шла о политической позиции… этот мальчик, более зрелый, чем они все, за исключением разве что Буафёраса, мальчик, чья сестра-жена изменяла ему в Париже с неким Пасфёро, который был журналистом…
Глава седьмая
В первый год плена сто двадцать офицеров-заключённых Лагеря № 1 отказывались как-то сотрудничать с Вьетминем. Они посещали сеансы обучения, но бо-дои приходилось гнать их на место сбора прикладами винтовок.
Там, на небольшой бамбуковой платформе, Голос или какой-нибудь другой политкомиссар, которому было поручено их перевоспитание, читал им лекции на заданную тему: злодеяния колониализма… эксплуатация человека капитализмом… Но никто из пленных не слушал громоздких фраз своих воспитателей, и когда Голос позднее спрашивал урок, они никогда не могли дать правильные ответы.
Столкнувшись с этим проявлением враждебности, с этим отказом сотрудничать в их перевоспитании, Голос принял некоторые меры, и ежедневный рацион пленных сократился до рисового шарика с чуточкой трав, но без капли жира или рыбной подливки.
Они продержались целый год, но тридцать из них умерли от истощения, бери-бери и недостатка витаминов. Именно тогда самый старший и высокопоставленный офицер в лагере — полковник Шартон, — отдал приказ «играть в игру», чтобы выжить.
И вот настал день, когда малыш Марендель поднялся, чтобы повторить урок. Голос возликовал и почувствовал, что его тайная рана где-то глубоко внутри начинает затягиваться.
Порции пищи были улучшены, пленным начали давать патоку, сушёную рыбу и бананы, а они подписали манифесты в пользу мира и против атомной бомбы. Они обвиняли себя во всевозможных преступлениях, почти всегда ложно, громко кричали о своей вине, а взамен имели право на некоторые лекарства.
Но Потена, который был коммунистом и не состоял больше в одной связке с товарищами по сопротивлению Вьетминю, заманили в лоно партии, чьи выражения и лексикон были уже знакомы ему.
Он походил на тех христиан, которые, долгое время пренебрегая своими обязанностями, по воле случая оказываются в церкви во время службы. Этот смуглый человечек, носивший очки в стальной оправе, был абсолютно честен по этому поводу. Однажды он подошёл к товарищам и сказал:
— Слушайте. Когда-то я был коммунистом. Я не думал, что остаюсь им по-прежнему, но снова стал полностью и без оговорок. Так что с этого момента я на стороне Вьетминя. Я хочу, чтобы вы знали это и относились ко мне соответственно. Я постараюсь не знать, что вы делаете, какие побеги планируете, но, пожалуйста, не рассказывайте мне об этом. Перестаньте доверять мне так или иначе.