Суэн подарила ту-би свой первый проступок перед Партией, словно девственность. От этого ей было и грустно, и невероятно хорошо на душе.
Когда на следующее утро Диа вернулся, Эсклавье спал, а рядом с ним по-прежнему сидела измученная и сияющая маленькая мадемуазель Суэн. Он положил руку на лоб пациента и пощупал ему пульс. Лихорадка спала. Последним рывком, собрав все силы, Эсклавье сумел добраться до порога десятого дня.
Диа хотелось громко смеяться, петь и плясать. Смерть отогнали, и человечество стало богаче, благодаря стойкости одного из них. В ту ночь он молился Господу за душу Эсклавье, а Господь всё это время, оглушительно посмеиваясь, был занят лечением капитана. Диа был безмерно доволен.
— Он спасён, — сказал Диа сиделке. — Поверить не могу. Он спас себя сам, без моих лекарств…
— Вы не думаете…
Суэн резко остановилась. Ради удовольствия одержать верх над чёрным человеком, она чуть не раскрыла свою кражу эметина.
Когда Диа наклонился над Эсклавье, чтобы рассмотреть его повнимательнее, она подалась вперёд, как будто намереваясь защитить своего пациента. Диа посмотрел на девушку и с удивлением увидел, что она больше не насекомое, что от неё исходит нечто тёплое, торжествующее, что её глаза сверкают, а ноздри трепещут. Жизнь снова струилась по её венам.
«Этого не может быть, — сказал себе Диа. — Да у неё все симптомы влюблённости!»
За четыре года, что провёл в этом госпитале, он никогда не видел ничего подобного: женщина из Вьетминя влюбилась в пленного. Ему хотелось быть с ней очень нежным, называть её «сестричкой» и сказать ей, чтобы она была очень-очень осторожной, потому что, если между ней и Эсклавье что-нибудь произойдёт, они оба рискуют умереть. На данный момент Эсклавье был совершенно неспособен сделать хоть что-нибудь, но она, Суэн, светилась любовью — это было так же очевидно, как светлячок в темноте.
Вернувшись к Лескюру, Диа запел. Он схватил тощего лейтенанта за локти и подбросил, как ребёнка:
— Случилось два чуда, — пропел он. — Благословенна Святая Дева, и все ангелы, и все демоны ада. Прошлой ночью Эсклавье должен был умереть, но сегодня утром он жив, жив и здоров, его лихорадка почти прошла — а эта злючка Суэн влюбилась в него и сияет, как свечка. Любовь впервые пришла в большой вьетминьский госпиталь в Тху-Вате, как солнечный луч, упавший на термитов. Может быть, они все подохнут от этого.
К вечеру Эсклавье стало намного лучше. Он больше не выблёвывал всё подряд и охотно выпивал каждую чашку чая, которую готовила ему Суэн. Диа принёс банку сгущённого молока, которую хранил для особого случая. На ней всё ещё была этикетка: «Пожертвование Американского Красного креста».
Когда Суэн вернулась на следующее утро, она обнаружила, что капитан, пытаясь сесть, упал с койки. Совершенно голый, опираясь локтем на иссохшую ногу, он выглядел одновременно жалким и очень злым. Она не смогла удержаться от смеха.
— Так, так, так, — сказал Эсклавье, — впервые слышу, как вы смеётесь. Я думал, у вас у всех что-то перерезано в глотке.
Она помогла ему забраться на койку и снова ощутила дрожь, когда рука Эсклавье оказалась у неё на плече. Она попыталась урезонить его:
— Это очень неблагоразумно, Эклапье…
Капитан ворчливо поправил:
— Эсклавье. Капитан Филипп Эсклавье из Четвёртого колониального парашютного батальона…
— Здесь нет капитанов и парашютистов. Есть только ту-би, пленные, к которым мы применяем политику милосердия президента Хо…
— Ай, бросьте!
Измучившись, капитан провалился в сон. Суэн натянула на него одеяло и провела пальцами по его лбу. Его звали Филипп. Она повторила имя: Филипп… Филипп… У него были большие серые глаза, сияющие как море по утрам в бухте Халонг. На миг она представила себя спящей в его объятиях, как её сестра с майором, но тут же отбросила эту мысль. Филипп был просто ту-би, врагом её народа.
В тот вечер Суэн была на собрании по политпросвещению, которое раз в неделю проводилось для персонала госпиталя под председательством его начальника, доктора Нгуен Ван Татя, члена Центрального комитета.
Как обычно собрание началось с коллективной самокритики, проведённой Нгуен Ван Татем. От имени своих товарищей он упрекнул себя в недостаточной эффективности госпиталя и подчеркнул то обстоятельство, что даже если в Женеве будет подписано перемирие, борьба продолжится до тех пор, пока с земли не исчезнут все следы капитализма.