— То же самое думает и мой отец. Он хотел бы, чтобы я поскорее состарился и оставил мир в покое.
Когда они добрались до Парижа, над ним висел густой, пропитанный сажей туман. Было холодно, и город свирепо и радостно грохотал, давя и пожирая людскую массу. Бурлящая толпа поглотила Буафёраса и Пасфёро: первый лелеял свою «большую задумку», другой — свою любовь, этого милого стервятника, который пожирал его печень.
Глава вторая
— Я, господин капитан, твёрдо верю, и не я один, что в этом корень всех наших бед. Де Голлю следовало прийти к соглашению с Петеном. Деку остался бы в Индокитае, и у нас никогда не было бы этой несчастной войны.
Мужчина элегантно одевался и пах лавандой — седеющие волосы подчёркивали его изысканность, а над галстуком-бабочкой в горошек подрагивал двойной подбородок; петлицу синего костюма украшала лента Ордена Почётного легиона.
«Этот на хорошем счету, — немедленно заключил Филипп Эсклавье. — Не такой человек, чтобы воевать, но у него есть определённые связи с правительством…»
Поезд «Мистраль» мчался через долину Роны, проносясь мимо станций, грохоча на «стрелках».
В Авиньоне была краткая остановка. Филипп встал и выглянул в окно вагона, как будто на платформе мог внезапно появиться его отец, со своими точёными чертами лица, длинными седыми волосами и спокойной уверенностью движений. Он был из числа тех людей, к которым билетёры едва осмеливались приближаться. С другой стороны дядюшка Поль всегда производил впечатление человека, не заплатившего за проезд.
Поезд вырвал Филиппа из воспоминаний. Его попутчик снова заговорил чуть покровительственным и слегка разочарованным тоном, свойственным пятидесятилетним мужчинам, преуспевшим в делах.
— Война в Индокитае, капитан, является результатом ряда непростительных ошибок. Один из моих кузенов во времена Дьен-Бьен-Фу был заместителем секретаря Министерства Ассоциации государств — он всегда говорил…
«Я во Франции, — продолжал повторять себе Эсклавье. — Я только что проехал через станцию Авиньон и ничего не чувствую, вообще ничего, ни малейшего желания плакать. Я просто откидываюсь на спинку сиденья лицом к этому старому зануде».
— Позвольте представиться: Жорж Персенье-Моро, директор лаборатории фармацевтической продукции «Меркюр». Мы весьма потрудились для армии во время Индокитайской войны, по большей части антибиотики…
— Так вы, выходит, фармацевт?
Персенье-Моро подскочил, как бармен в шикарном отеле, когда его окликают — «гарсон». Он не заметил озорного блеска в серых глазах капитана, и подумал: «Эти военные такие тупицы. Вне своей профессии ничего не знают».
И всё же мысль, что его примут за аптекаря претила:
— Фармацевт, капитан, не имеет годового оборота в несколько миллионов франков. Фармацевт, условно говоря — розничный торговец, а я — производитель. Я создаю, я изобретаю товары, которые он продаёт.
— Вы должны простить моё невежество. Выходит, вы одновременно исследователь и производитель.
— Пожалуй, так. Наш исследовательский отдел…
Он предпочёл уклониться от расспросов. Деятельность лабораторий «Меркюр» ограничивалась упаковкой продукции, которую изобретали и производили другие фирмы.
— Но мне не стоит утомлять вас всем этим. Вы приятный молодой человек, я вижу, — теперь тон был явно покровительственным, — не могли бы вы назвать своё имя?
— Капитан Филипп Эсклавье из Четвёртого батальона колониальных парашютистов.
— Однако это интересно. Вы случайно не родственник того самого Эсклавье, профессора?
— Я его сын.
— Никогда бы не подумал…
— Он тоже этого не сделал, и умер так и не поняв этого.
— Я также знаю господина…
— Да, некий Вайль, который называет себя Эсклавье. Мой зять. Вайль всей душой за коммунистическую революцию, чистки и расстрелы. От него у вас по спине пробегает лёгкая дрожь, отчего груша становится слаще, а кожа вашей любовницы — нежнее; он оставляет вам возможность надеяться, что если вы сделаете одну или две не слишком компрометирующие мелочи, он сможет, придя к власти, включить вас в число полезных представителей среднего класса.
— Но капитан…
— Полная чушь, мой дорогой господин. Коммунисты, а я думаю, что знаю их достаточно хорошо, отправят Вайлей всего мира в тот же концлагерь, что и… но как, вы сказали, вас зовут?