— Разве Мордогрыз не сказал тебе, что я не терплю, когда меня отвлекают от работы?! — до этого бархатный голос вдруг посипел и стал неприятно хриплым, практически шипящим.
— Он здесь непричем. Я сама нарушила запрет.
— Чем тогда ты вообще руководствовалась?
Цепь засияла. Она передавала Саре всю палитру ненависти и злобы Человека, как если бы девушка ощущала все его эмоции физически. Страх овладевал ею непроизвольно. Любой Владелец цепи имел на нее такое же по силе влияние, как этот Человек на своих чудиков. Единственное, что не мог он контролировать — это ее мысли. Человек подошел опасно близко, практически впритык. Но Сара бесстрашно подалась вперед. Ее грудь, обтянутая черным шелком платья, коснулась его обнаженного тела.
— Раз я стану твоей Королевой, что отличает меня от всех других чудиков, если я не могу войти в твой трейлер? Разве по твоим словам я не должна была разделить с тобой всё: твои мысли, твою философию, твой цирк?
Изуродованное лицо опасно склонилось набок. Искаженное яростью, оно ни на йоту не просияло. Голос снова с угрозой прошипел:
— Еще немного и я восприму это как ответ.
— Еще немного, и я пожалею о своем выборе.
— Не в этом ли тяжесть любого выбора?
— Нет, если он приносит удовлетворение.
Человек резко схватил ее за запястье, грубо втащив в трейлер, хлопнув дверью и с рывком вжав в стену. Тут же послышался грохот, сбоку с полки рухнули какие-то стеклянные вазы, банки; Сара больно ударилась, но Человека было не остановить.
— Получила то, что хотела? — они замерли. Девушка скосила взгляд в сторону, желая разглядеть это место получше, но Человек с силой ударил кулаком в стену прямо рядом с ее лицом, лишь краем пальца задев ее по скуле. — СМОТРИ НА МЕНЯ!
Она вздрогнула всем телом и испуганно уставилась на изуродованное лицо. Серые глаза… Они единственные были без изменений, то есть не были изуродованы.
— Так что? Уже и впрямь сделала выбор?
— Этот тот, в котором я должна выбрать либо роль уродливого скомороха, либо роль палача, но так или иначе в качестве твоей шестерки?
— У чудиков не было и такого выбора!
Сара часто дышала. Это сбитое дыхание было продиктовано самым настоящим страхом. Отдаленно такой она чувствовала когда-то перед Владом… Хотя нет… То чувство по степени и близко не было похоже на это. Влада она хотя бы знала.
Глаза Сары внимательно разглядывали огненные печати на мужском, когда-то очень красивом лице… Оно было опалено целиком. Удивительно, как не был задет волосяной покров и сами глазные яблоки. При такой степени ожога он явно мог ослепнуть или опалить горазду большую площадь своей головы. Губы… Возможно, он поджимал их, раз сохранились их призрачные очертания.
Сквозь цепенящую пелену страха Сара рывком подалась вперед и вжалась в мужской рот губами, который был всё же задет буграми жестких рубцов расплавленной кожи… Отстранилась. Пауза. Пытливый взгляд голубых глаз. Они пытались понять реакцию Человека: оттолкнут ее или нет. Снова порыв навстречу. Человек ответил, плотно закрыв глаза. Его руки грубо обхватили тонкую талию и рывком прижали к себе. Мужчина явно не церемонился. Сара старалась опуститься в этот омут как можно быстрее, с головой, словно боялась передумать. Сомнения терзали ее душу до последнего! И сейчас терзали, выедая страхом душу в грудной клетке. Правильно ли она поступает? Пожалеет ли? Но мужские руки уже перекрывали все пути к отступлению, с жадностью и властно став блуждать по всему ее телу, сжимая бедра, грубо забираясь под узкую юбку платья и разрывая капрон черных колготок. Снова раздавшийся звон свалившихся на пол и разбитых склянок. Человек небрежно усадил ее на край стола, покрывая жадными поцелуями открытую шею и грудь. Сара запрокинула голову назад в поиске свежего воздуха, голубые глаза искали спасения, этот шаг был все еще опасен для нее. Но разум говорил о том, что выбирать ей много не приходилось…
Человек покрывал ее плечи, ключицы укусами и жаркими поцелуями. Как же он изголодался по женскому телу! Физически изголодалась и она. Но явно больше Человека… После Влада у нее было лишь двое мужчин. И с последним она распрощалась тридцать лет назад. Человек же не брезговал половыми связями, но он никогда не был без маски или чар на лице…
— Ах…
Стон сорвался с искусанных губ Сары. Она погрузилась в этот омут с головой. Жар стал подниматься от ног и таза к верху. Стало трудно дышать теперь от жара, а не от страха. Грубые руки, грубые объятия — они затмевали сейчас всё! Затмевали ее боль, затмевали прошлое и возваращли Сару в настоящее. Человек снова впился зубами в ее губы, а она крепко обхватила его таз ногами, подаваясь бедрами навстречу. Даже через колготки и нижнее белье ощутилась крепость мужского желания. Хотелось грубее, жестче, больнее. Боль будто бы и была тем волшебным стимулятором, который возвращал Сару в эту реальность, вырывал из убивающих грез прошлого, которое было уже не исправить.
Снова женские стоны и хрипящее мужское дыхание. Юбка обтягивающего платья задралась наверх, колготки были окончательно разорваны, нижнее белье спущено. Теперь оно нелепой тряпочкой висело на левой женской щиколотке. Сара и не заметила, как мужские пальцы высвободили ширинку, и уже в следующий момент она ощутила резкий толчок, а мужские руки грубо притянули ее навстречу. Стало больно. Она сморщилась от этого чувства, отворачивая лицо. Снова толчок. Человек вбивался грубо, насаживая ее на себя еще и руками, но давал длительные интервалы во времени между толчками, заметив, как искажалось болью лицо его партнерши. Однако не щадил, не давал привыкнуть. Он грубо брал то, что желал, и будто бы получал удовольствия от того, что доставляет ей боль. Это еще больше раскрывал садистский взгляд серых глаз. Саре было больно… Больно и где-то в душе сладостно одновременно. Давно она уже не была девственной, но за столько лет отвыкла, узость давала о себе знать. Однако Сара лишь запустила пальцы в мягкие пшеничные волосы, царапая кожу головы и сильнее прижимая Человека к себе. Ей была нужна эта боль, эта вытрезвляющая близость; забыться…
Толчков было немного. Пятнадцать минут и мужчина кончил в нее.
…
Не вышел…
…
Частое сбитое дыхание.
…
Он зарылся лицом в ее шею и ключицы. Она затуманенными глазами смотрела куда-то вверх, в никуда, как и он, налаживая сбитое дыхание и всё еще держа в кулаке пшеничные копны мягких волос, до боли стягивая их возле корней, почти вырывая.
…
Молчание. Наконец, Человек сделал последний глубокий вдох, будто собрал в кулак все свое самообладание, и отстранился. Лицо его вновь было скрыто пеленой магии, не было видно ни единого шрама. Он отошел от девушки и протянул ей смоченное холодной водой полотенце. Она еще несколько секунд, обмякшая, просидела на тумбе, опираясь лопатками о стену и восстанавливая дыхание. Затем прошлась полотенцем по телу, спустилась на ватные ноги и огляделась.
Свет горел только в одном месте, поэтому здесь и был такой полумрак. Лампа горела на столе, заваленном кучей необходимой утвари для изготовления масок. В центре лежала и она сама, еще белая, недоделанная. Рядом были разбросаны фиолетовые цветы — морозник. А вокруг и на полу Сара заметила белые осколки разбитых масок. Видимо, работа совсем не клеилась. Она медленно сделала несколько шагов к столу, рассматривая всё это, пока не ощутила дыхание на своей шее. Человек оказался сзади, но Сара больше не чувствовала от него опасности. Нисколько. Лишь мирное опустошение и спокойствие.