...Сарацины отступали, изредка огрызаясь в настигающих их рыцарей нестройными залпами из луков. Их легконогие привычные к местной жаре и засушливости кони скакали так же ровно и быстро, как в начале погони. Чего нельзя было сказать о многих европейских лошадях. Далеко не каждый в крестоносном воинстве мог позволить себе приобрести арабскую полукровку. О чистокровных скакунах и говорить нечего. Так что несколько часов скачки заметно измотали и лошадей, и всадников. Но догнать и уничтожить коварного дерзкого врага было уже делом принципа, и Конрад ни за что не отдал бы приказа возвращаться просто потому, что чьи-то кони устали. Артур, щурясь от летящей из-под тысяч копыт пыли, неотрывно смотрел вперед. Еще чуть-чуть... меч в руке просил крови. Местность снова понижалась. Все это плоскогорье, словно закаменевшие морские волны, вверх-вниз, вверх-вниз - и так до горизонта. Сколько можно преследовать бегущих? Сколько можно убегать? Трусы, неужели они не решатся принять свой последний бой, чтобы достойно встретить вестников Божьей воли? Их минуты сочтены... Впереди послышался внезапный резкий лязг, к которому примешивались яростные крики. Нет, похоже, не трусы... Артур привстал на стременах - пара рядов всадников мешала рассмотреть происходящее с седла. Сарацины неожиданно резко сменили направление и снова взялись за луки. Незначительная часть развернулась навстречу преследователям и сшиблась с ними грудь на грудь. Рядом захрипел раненый конь. Вражья стрела на излете царапнула по шлему и упала куда-то под копыта. Воины справа и слева подстегивали лошадей, желая перехватить лучников, явно пытающихся уйти в сторону от столкновения. Арабский полукровка Артура ускорил бег, вынося седока во вторую, а затем и в первую линию атаки. До противника оставалось совсем немного, считанные ярды. Гримстон отчетливо видел непонятные узоры, покрывавшие щит ближайшего к нему сарацина. Тот, осознав, видимо, что столкновения уже не миновать, повернул коня, встречая врага занесенной для удара саблей. Клинки столкнулись, кони, резко сбавив скорость, захрипели и заржали, взбивая пылевые облака еще выше. Артуру потребовалось три удара, чтобы покончить с молодым, явно не слишком опытным безбожником. За ним пришел черед второго... И тут до его слуха донесся многоголосый клич. И речь была не родной. Зарубив врага, граф торопливо оглянулся. И замер, не в силах поверить тому, что увидел. С двух сторон, по пологим склонам холмов катились две человеческие лавины, щетинившиеся копьями и мечами, рассыпавшие стрелы словно туча - дождевые капли. И целью обеих был растянувшийся в азарте погони строй европейской кавалерии. Даже если бы на стороне сарацинов не было численного перевеса, положение было бы непростым. Теперь же оно выглядело катастрофическим. Группа вернейших рыцарей стремительно сплотилась вокруг императорского штандарта, под которым виднелась корона Конрада, надетая поверх шлема. Оруженосцы спешили к своим господам, вассалы - к сюзеренам. Артур кличем сзывал своих людей - герольда, трубившего сигналы, придавило убитым конем. Сарацинские всадники уже врезались в стремительно мешающееся войско европейцев, рассекая его на три части, окружая каждую из них, засыпая из задних рядом стрелами и рубя саблями направо и налево. К чести воинов Христа, они оправились от неожиданности быстро. Но спасти их это уже не могло. В одночасье превратившись из охотников в добычу, они сопротивлялись отчаянно, но погибали десятками и сотнями. Кони ступали по трупам и оскальзывались в крови... Собрав около себя десяток рыцарей с оруженосцами, Артур пробивался туда, где пока еще шелестело на слабом ветерке знамя Конрада. Кровь покрывала его меч до самой рукояти. Слава Богу, чужая... самого его хранили святые заступники. Но люди его гибли один за другим, и граф рычал от бессильной ярости, понимая, что сейчас, в эти минуты приходит конец его войску. Что атака, бегство и засада были заранее спланированы и подготовлены. Что оставшаяся без прикрытия пехота наверняка сейчас тоже доживает свои последние минуты... От осознания безысходного ужаса происходящего на душе становилось невыносимо горько. Господи, почему ты оставил нас своей милостью...