Слуги облачили его в роскошную одежду: шёлковую рубашку цвета слоновой кости, расшитую золотой нитью, поверх неё — короткий кафтан из тёмно-синего бархата с серебряными пуговицами, широкие шаровары и мягкие сапожки из тончайшей кожи. На голову надели небольшую шапочку с пером — знак его высокого положения при дворе, несмотря на статус заложника. Влад понимал двусмысленность своего положения: формально — почётный гость, фактически — пленник.
Слуги закончили работу и беззвучно удалились. В наступившей тишине раздался знакомый отвратительный голос:
— Доброе утро, мой дорогой валашский друг!
Мехмед вошёл в комнату с привычной самоуверенной улыбкой. Он был облачён в роскошный халат из парчи, украшенный драгоценными камнями, а его тёмные глаза светились нездоровым блеском. За ним следовали двое янычар — его личная охрана.
— Твой отец, господарь Влад, покинул нас, и мне выпала честь позаботиться о твоём комфорте и образовании. Сегодня я решил заняться этим лично. — Мехмед произнёс последнее слово с особым смаком. — Скажи, понравилось ли тебе вчерашнее поучительное представление?
Влад медленно поднялся с оттоманки. В его чёрных глазах плескалась едва сдерживаемая ярость.
— То, что вы вчера творили с невинными детьми, называете поучением? — В голосе мальчика звучала плохо скрываемая ненависть.
— Естественно, мой юный валашский волчонок! — Мехмед рассмеялся, довольный реакцией. — И сегодня тебя ждёт новый урок о том, как надлежит управлять подданными. Власть требует решительности.
— Но эти дети не совершили никакого преступления!
— Мир суров, Влад Дракул. — Мехмед внезапно стал серьёзен, и в его голосе появились стальные нотки. — Если твой отец решит нарушить клятву верности и предать Высокую Порту, то тебя и твоего младшего брата Раду постигнет точно такая же участь. Возможно, даже более изощрённая. — Он снова улыбнулся своей холодной улыбкой. — А пока ты учишься. Жду тебя на главной площади. Мои янычары проводят.
Спустя некоторое время Влад в сопровождении двух молчаливых стражников шёл по мраморным коридорам дворца. Стены украшали арабские письмена и геометрические узоры, а в нишах стояли курильницы с благовониями. Воздух был густым от ароматов амбры и мускуса, но Владу от этого становилось дурно — запахи османской роскоши теперь ассоциировались у него с ужасом.
Главная площадь находилась в самом сердце дворцового комплекса, за мраморной колоннадой. Утреннее солнце нещадно палило каменные плиты, и от них шел удушливый жар. По периметру площади стояли янычары с ятаганами на поясах.
В центре площади, словно овцы перед закланием, стояли десять человек в изодранных крестьянских одеждах. Это определенно были не военнопленные и не политические заключенные — обычные работники, чье единственное преступление заключалось в том, что они попали под горячую руку молодого османского принца.
Трое из них были измождёнными стариками — согбенные тяжелым трудом, с руками, покрытыми старыми мозолями. Седые бороды дрожали от страха или от слабости. Остальные семеро были помоложе, но голод и лишения оставили свой отпечаток на их изможденных лицах. Все они были босы, их одежда — не более чем лохмотья, а в глазах читался обреченный ужас.
Влад внимательно изучал их лица, пытаясь запомнить каждое. Где-то в глубине души он уже понимал, что эти люди обречены, но часть его — та часть, что еще оставалась ребенком — надеялась на чудо.
Мехмед стоял в тени колоннады, опираясь на мраморные перила.
— Подойди сюда, мой дорогой пленник, — позвал он Влада. — Позволь ввести тебя в суть сегодняшнего урока.
Влад приблизился, чувствуя, как каждый шаг дается ему с трудом.
— Эти жалкие создания, — Мехмед небрежно указал на группу крестьян, — работают в моих садах. Они ухаживают за редкими растениями, которые мои торговцы доставляют из далеких земель — за персиками из Самарканда, гранатами из Дамаска, виноградом с острова Крит. Вчера из огорода пропало несколько плодов этих драгоценных растений.
Мехмед сделал театральную паузу, наслаждаясь вниманием.
— Конечно, для меня потеря нескольких фруктов — пустяк. Но принцип важнее богатства. Я не потерплю воровства в своих владениях, даже самого незначительного. Проблема лишь в том, что я не знаю, кто именно виновен в этом преступлении.