— И как же вы намерены это выяснить? — спросил Влад, хотя сердце его уже сжималось от предчувствия.
— Очень просто. Я мог бы казнить всех десятерых — это было бы справедливо и эффективно. Но где же в этом искусство? Где изящество? — Глаза Мехмеда загорелись нездоровым огнем. — Нет, я хочу найти истинного виновника. А ты, мой умный валашский друг, поможешь мне в этом.
— Каким образом я могу помочь? — В голосе Влада звучало дурное предчувствие.
— Найди вора среди них.
— Но я не волшебник! Не могу я заглянуть им в души или в желудки!
Мехмед внезапно рассмеялся — звонко и искренне, словно Влад сказал нечто невероятно остроумное.
— Мой дорогой мальчик! Твой отец был абсолютно прав, когда говорил, что ты обладаешь острым умом. В желудки! Какая замечательная идея! — Он захлопал в ладоши. — Стража! Немедленно приведите моего лучшего мастера анатомии!
— Что... что это означает? — спросил Влад, и впервые за весь разговор в его голосе проскользнула нотка страха.
— О, это будет поучительно! Видишь ли, старшие садовники знают цену воровству в моих владениях — они помнят прошлые уроки. Но молодые порой забывают о последствиях... — Голос Мехмеда стал холодным, как клинок. — Так что сегодня все получат напоминание. А мы с тобой узнаем, что именно ели эти люди вчера вечером.
— Но причём здесь мои слова про желудки?
— Сейчас поймёшь, мой дорогой ученик, — Мехмед произнёс это с той же мерзкой улыбкой, что словно приросла к его лицу намертво.
К площади приближалась процессия. Впереди шёл высокий человек в чёрном — тот самый «мастер». Влад узнал его мгновенно: та же жуткая худоба, те же длинные пальцы, что вчера творили своё дело на его глазах. За мастером тащили деревянный ящик, позвякивающий железом. Двое помощников катили тележку — Влад уже знал, что может там лежать, и содрогнулся.
Влад смотрел на приближающуюся группу и чувствовал, как внутри всё сжимается от ужаса. Каждого из садовников уже удерживали по двое янычар — крепких мужчин с каменными лицами. В начале импровизированной очереди стоял самый старый из крестьян — согбенный человек лет пятидесяти, с дрожащими руками и слезящимися глазами.
"Мастер анатомии" — так, видимо, называл его Мехмед — был тем же палачом, который вчера с профессиональным спокойствием выкалывал глаза пленным мальчикам. Он подошёл к своей жертве с деловитым видом ремесленника, собирающегося приступить к привычной работе.
Старик, будто чувствуя приближение смерти, начал дрожать всем телом. Он пытался вырваться, но силы его были слишком слабы против крепких рук янычар. Губы его шевелились — он молился на своём родном языке, взывал к Всевышнему о милосердии, которого не было у людей.
Мастер аккуратно разорвал затёртую рубаху старика, обнажив истощённую грудь и впалый живот. Из своего ящика он вынул длинный узкий нож — почти скальпель, отточенный до бритвенной остроты. Лезвие блеснуло на солнце.
— Смотри и учись, — прошептал Мехмед Владу на ухо. — Вот как надо искать истину.
И мастер начал свою страшную работу.
Первый разрез был выверенным и глубоким — от грудины до пупка. Старик издал крик, от которого по спине у Влада пробежали мурашки, но палач работал с невозмутимостью хирурга. Кровь потекла по бледной коже, окрашивая каменные плиты площади.
Влад смотрел на это с ужасом, не в силах отвести взгляд. Его собственный желудок готов был вывернуться наизнанку от увиденного. К счастью, после вчерашнего "представления" он так и не притронулся к еде, а поутру завтрак им ещё не подавали. Это единственное, что спасло его от того, чтобы не вывернуться перед султаном. Кто знает, что мог бы сотворить этот демон, если бы его настроение испортилось? Наконец, тошнота ушла на второй план, и Влад смог продолжить смотреть на происходящее. Что-то внутри него жадно впитывало каждую деталь этой экзекуции. Это пугало его самого.
Мастер осторожно раздвинул края раны и начал извлекать внутренности, аккуратно перебирая их в поисках желудка. Старик всё ещё был жив — его грудь судорожно вздымалась, глаза закатывались от боли, но сердце продолжало биться.
Найдя желудок, палач вскрыл его и внимательно изучил содержимое. Затем повернулся к Мехмеду и безразличным голосом доложил: