— Видишь, как он ещё дышит? — шептал Мехмед, указывая на корчащуюся на колу фигуру. — Это искусство, Влад. Быстрая смерть — проявление милосердия. А милосердие — роскошь, которую правитель не может себе позволить.
Влад кивал, не отрывая взгляда от умирающего. Но в его голове разворачивалась совсем иная картина. Он видел тот же двор, те же колы, лишь вместо безымянных пленников на них корчились все обитатели замка — надменные стражи, жестокие палачи, покорные слуги. Каждый, кто молчал, наблюдая за его унижениями. Каждый, кто участвовал в его муках. И в центре этого леса из кольев — сам Мехмед: «учитель» и мучитель.
Влад рос, и с каждым днём всё отчётливее ощущал в себе нечто новое — странное удовлетворение при виде чужих страданий. Он научился различать по крикам, насколько сильна боль; по движениям — сколько ещё протянет жертва. Но эти знания нужны были ему не для развлечения, а для достижения более высокой цели: в его воображении каждый урок жестокости становился репетицией будущей мести.
— Ты становишься настоящим правителем, — говорил ему Мехмед, поглаживая по голове после особенно изощрённой казни. — Твой отец был слишком мягок. Ты не совершишь его ошибок.
«Да, — думал Влад, покорно склоняя голову, — я не повторю его ошибок. Своих детей я тебе не отдам».
Каждый день Владу готовили новое испытание. Сначала — психологические пытки: его заставляли наблюдать за казнями, участвовать в допросах, самому выносить смертные приговоры пленным. Со временем трбования менялись: теперь это были испытания на выносливость, на жизнь и смерть.
С каждым годом в голове Влада укреплялась одна мысль: он должен стать достаточно сильным, чтобы освободить Валахию от османского ига. Чтобы изгнать турок с христианских земель навсегда. Чтобы ни один ребёнок больше не был вырван из семьи и превращён в заложника.
Десять долгих лет провёл Влад в стенах этого дворца. Мальчик превратился в юношу — сильного, безжалостного, с глазами, в которых горел холодный огонь.
Что до младшего брата Раду, то его Влад не видел за все эти годы ни разу. Мехмед уверял, что мальчик воспитывается в особом месте, но Влад давно подозревал: скорее всего, его младшего брата уже нет в живых. Эта мысль была ещё одним углём в топке его ненависти. Он боялся забыть черты родных лиц — по вечерам старательно вызывал в памяти заботливый взгляд матери и суровый взор отца. Горстка воспоминаний — хрупкий якорь, удерживающий его душу от полного омертвения. Это всё, что он мог себе позволить.
Все эти годы он терпеливо ждал. Ждал одного из двух: предательства или смерти отца. В глубине души он надеялся на первое. Его отец был велик. Он бы смог собрать армию и направить её на османов. Он мог победить! Но годы шли, а отец всё не решался.
Чем больше проходило времени, тем сильнее Влад утверждался в своём решении: все османы заплатят за украденное детство, за разрушенную семью, за каждую каплю пролитой невинной крови. Его месть будет не просто личной — она станет освобождением для всех христианских народов, томящихся под турецким игом. Мехмед думал, будто сломал его, превратил в послушное орудие, но глубоко внутри Влад оставался валахом — сыном главы рода Дракона, Дракулы, и каждый урок жестокости лишь подогревал его жажду справедливого возмездия.
Когда наконец пришла весть о гибели его отца, юноша впервые за долгое время смог глубоко вздохнуть. Он — свободен. Но впереди его ждёт новая битва. Отца убили в болотах близ Бухареста восставшие бояре при поддержке венгров. Ему предстоит погасить мятеж, вернуть трон и постараться найти союзников. Лишь так он сможет победить.
— Теперь ты готов, — с любопытством и удовлетворением сказал Мехмед, глядя на своё творение. — Валахия нуждается в сильной руке. Покажи им, чему ты научился.
Влад молча кивнул, но в глубине души знал: он покажет им куда больше, чем султан предполагает. Он станет кошмаром. Символом ужаса ради будущего мира…
В тот день его сердце было спокойно и холодно. Он не радовался свободе. Он был готов вернуться — не мальчиком, а оружием. И, покидая дворец, взглядом скользнул по тяжёлым воротам: сколько юных жизней провели за ними годы ожидания, сколько надежд было раздавлено? Он не станет одной из таких невидимых жертв — и не допустит новых.