Только вот месть, к сожалению, родных не спасёт — не вытащит из могилы, а лишь вскроет старые раны, заставив их снова кровоточить. Анна это понимала слишком хорошо.
Она раскрыла дневник и погрузилась в чтение.
«В памяти моей до сих пор жив образ той деревушки, где началась жизнь моя. Мал он был, почти незаметен: всего восемнадцать изб да несколько плетней меж ними — приютились у самого края леса, к востоку от земель Валашских. Дом наш стоял на отшибе.
Отец мой, раб Божий Евстрат, искони был кузнецом — весь в саже и колотых мозолях, но с добрым сердцем. Я с малых лет старалась быть ему подспорьем: носила воду из колодца, подавала уголья в горн, подносила кольца к железу. Но после кончины матушки, коию Господь рано к себе призвал, хворь одолела отца — чахнуть начал, силу терять. Не по плечу ему стали ни мехи тяжёлые, ни молоты.
Пришлось мне занять его место подле наковальни. Не дерзала я браться за дело истинно мужское: ни меча не выковала, ни доспеха не собрала — не женской руке сие предназначено. Зато подкову лошадиную подправить, кольцо скрученное выпрямить, крестик малый починить — то могла без робости. Так и тянулась жизнь наша — тихая, трудная, но честная. И в каждой малой удаче видела я милость Божью...»
***
Тогда она ещё не была женщиной Великого господаря и не носила благородного имени Элен. Её звали просто Фири — так когда-то, в той прежней жизни, называли её самые близкие. Теперь это имя звучало лишь в памяти, отголоском чего-то невозвратимо утраченного, светлого и тёплого. Она бы отдала всё, чтобы ещё раз услышать, как отец ласково произносит это простое имя. Но те дни канули в прошлое. Их уже не вернуть.
В том самом прошлом, где один-единственный день перевернул всю её судьбу. Фири поднялась с рассветом, как делала это каждое утро. Полумрак ещё прятался в углах их ветхого дома, цепляясь за потемневшие от времени балки. Отец спал тревожно — хворь медленно, но безжалостно пожирала его силы, а вместе с ними таял и их скудный достаток. Фири заплела непослушные каштановые волосы, накинула выцветший платок и, взяв потрёпанное ведро, направилась к колодцу. Впереди ждал тяжёлый заказ и каждая заработанная монета была сейчас дороже золота.
Утро дышало покоем — лишь петушиный гомон да шелест листвы нарушали тишину. Фири уже наполнила ведро студёной водой и собиралась идти обратно, когда внезапно тишину разорвал глухой топот. Она обернулась, прижав ведро к груди.
То, что она увидела, заставило её сердце замереть. Лошадь — благородная, но измученная, вся в грязи и крови — влетела в деревню словно гонимая самими демонами. А на ней... На ней сидел человек, едва державшийся в седле. Даже на расстоянии было видно, как он борется с забытьём, цепляясь за гриву коня последними силами.
Когда всадник ближе склонился к шее лошади, Фири различила его лицо — и дыхание перехватило. Незнакомец обладал той редкой, почти неземной красотой, которая одновременно притягивала и пугала. Высокий благородный лоб, точёные черты, словно высеченные искусным ваятелем, длинные чёрные волосы, теперь слипшиеся от пота и запёкшейся крови. Даже измождённый, на грани сознания, он излучал какую-то внутреннюю силу, от которой по коже бежали мурашки.
Но красота не могла скрыть тяжести его состояния. Длинная стрела торчала из левого плеча, а тёмные пятна на одежде красноречиво говорили о потере крови. Дыхание всадника было прерывистым, губы побелели, а в глазах, когда он на мгновение их приоткрыл, плескалась мутная пелена.
Фири бросила ведро — вода расплескалась, впитываясь в сухую землю — и кинулась к нему. Инстинкт, привитый годами ухода за больным отцом, взял верх над осторожностью. Она осторожно взяла поводья дрожащими руками, отвела обессилевшую лошадь в их покосившийся сарай. Снять всадника с седла оказалось труднее — он был тяжёл и почти безжизнен. Фири напрягла все силы, чувствуя, как ноют плечи и спина, и кое-как дотащила его до дома.
При свете очага рана выглядела ещё страшнее: стрела сидела глубоко, древко дрожало в такт сердцебиению, а кровь неумолимо сочилась, окрашивая самотканую рубаху. Фири вспомнила отцовы наставления — он когда-то служил в ополчении и знал толк в ранах. Дрожащими, но решительными руками она промыла рану, осторожно извлекла стрелу — незнакомец застонал даже в беспамятстве — и туго перебинтовала плечо чистой тканью.