Следующие дни стали для Фири испытанием. Незнакомец метался между жизнью и смертью, то погружаясь в ледяное забытьё, то сгорая в огне лихорадки. Он бредил, выкрикивая слова на незнакомом языке — мелодичном, но тревожном. Фири неотлучно сидела возле него, поила травяными отварами, меняла пропитанные повязки, а по ночам, когда усталость смыкала веки, тихо молилась, умоляя Всевышнего не забирать эту загадочную душу.
На третий день, когда она в очередной раз меняла окровавленные лоскуты на чистые, вымоченные в отваре зверобоя, он открыл глаза. Фири замерла, встретившись с его взглядом, и сердце её совершило какой-то неправильный скачок. Глаза незнакомца были необыкновенными — чёрными, глубокими, словно омуты.
В них читались и опасность, и острый ум. Было в этом взгляде что-то не от мира сего, могущественное, что одновременно пугало и околдовывало.
— Ангел... — прошептал он. Его румынский был идеален. Значит, все же не иностранец. Как казалось Элен, когла она слышала его непонятные слова в бреду. Голос его, несмотря на слабость, звучал удивительно мелодично, словно далёкая музыка. — Неужели я заслужил рай?
Фири ощутила, как губы сами собой изгибаются в робкую улыбку. Что-то тёплое и незнакомое шевельнулось в её груди — чувство, которого она не испытывала никогда прежде.
— До рая вам ещё далеко, — ответила она тихо, боясь спугнуть это хрупкое возвращение к жизни.
Даже сейчас, ослабленный и раненый, он не походил на простого воина. Во всём его облике читалось высокое происхождение. Тогда Фири ещё не понимала, кого спасла, не ведала, что этот день станет точкой, от которой её жизнь покатится по совершенно иному пути.
Лишь спустя несколько долгих месяцев, когда к их ветхой избушке на краю деревни подъехали всадники в тёмных плащах, Фири узнала, кого именно она спасла тогда в лесу. Его звали Владислав... Сам князь Валахии, хозяин этих суровых, проклятых земель. Пришлый, спасённый чудом после многолетнего османского плена.
О нём не принято было говорить вслух — даже имя его произносили шёпотом. С его возвращением по окрестным хуторам поползли мрачные истории о жестокости, от которых кровь стыла в жилах. Влад Дракула. Дракон... И он приехал за ней.
Фири едва узнала в статном всаднике того изможденного, истерзанного человека, которого выхаживала. Теперь перед ней стоял повелитель, от одного взгляда которого сельчане падали ниц.
Впервые в жизни она увидела, как великий князь Валахии поклонился простой крестьянке, едва не касаясь коленом земли, усыпанной соломой и куриным помётом. Голос его звучал тихо — но в этой приглушённой интонации чувствовалась неотвратимая сила повеления:
— Поедешь со мной?
Сердце Фири билось так громко, что, казалось, его слышит вся деревня. Не нашлось бы женщины в округе, что осмелилась бы перечить Дракону, и она не стала исключением. Согласилась, не ведая той цены, что ждёт впереди — и судьба, словно неодолимый водоворот, подхватила её и понесла туда, где простой крестьянке сложно выжить.
Теперь её звали Элен. Она поселилась в замке Сигишоары, куда Влад перебрался на время. Новый дом встретил её холодом камня и безмолвием толстых стен — чужой и неприветливый. Её руки, огрубевшие от работы, казались неуместными рядом с шелковыми платьями, что дарил возлюбленный.
Князь был учтив и сдержан — с ней обращался с такой нежностью, какой не знал никто из его окружения. Вся его легендарная жестокость доставалась врагам за стенами замка, а для неё он хранил редкие крупицы человечности.
Лишь при Элен Влад позволял себе быть слабым: плакал в ночи, корчась от кошмаров, что рвали его истерзанную душу на клочья. В такие моменты она гладила его по волосам и шептала успокаивающие слова, как когда-то — умирающему незнакомцу из леса.
Но даже любовь не может длиться вечно, когда её подтачивает горечь неисполненных желаний. Элен жаждала материнства — это стремление росло в ней, как голод, становясь с каждым днём мучительнее. Но для господаря тема детей была запретной, словно незаживающая рана, к которой нельзя прикасаться. Стоило ей заговорить об этом, как лицо его каменело, а глаза наполнялись такой болью, что слова замирали у неё на губах.
Со временем холод его души лишь усугублялся. Ложе чаще оставалось пустым, а между ними пролегала невидимая тень, сгущавшаяся день ото дня.
Замок становился темницей: строгий этикет сковывал каждое движение, долгие вечера среди надменных дам превращались в пытку, нескончаемые интриги и холодные взгляды точили душу. Тоска по прежней воле и простоте легла на сердце тяжёлым камнем. Всё чаще мысли о побеге, о возвращении к девичьей свободе посещали её в бессонные ночи.