А затем Владислав вновь уехал — на этот раз с посольством к самому султану.
Оставшись одна, Элен стала добычей кошмаров. Туманные видения терзали её по ночам: чей-то властный шёпот звал оставить всё и бежать, обещая неведомую свободу. Голос этот был то мужским, то женским, то детским — словно множество душ взывало к ней из пустоты. Каждый рассвет давался с неимоверным усилием — казалось, сам замок не желает её отпускать, держит крепче любых цепей, высасывая жизненные силы через холодные камни стен.
Элен худела. Пища казалась безвкусной, сон не приносил покоя, а зеркала отражали всё более осунувшееся лицо с потускневшими глазами. Она начинала понимать, что медленно угасает в этих проклятых стенах, словно свеча на ветру.
В одну особенно тёмную ночь, когда раскаты грома вторили тревоге в её покои вошла незнакомка. Вошла без стука, без скрипа петель — просто материализовалась из воздуха, словно соткалась из лунного света.
Прекрасная, будто сошедшая с полотна великого мастера. Золотые волосы рассыпались по плечам шёлковым водопадом, каждая прядь мерцала собственным светом. Улыбка притягивала и отталкивала одновременно — слишком совершенная, чтобы быть человеческой. А глаза... глаза пылали алым огнём, как свежепролитая кровь при свете факела.
Женщина стояла у изножья кровати, её фигура излучала неестественный лунный свет. От неё исходил аромат — сладковатый, дурманящий.
— Ты здесь чужая, — голос её был мягче мёда и теплее бархата, но в каждом слове таилась хищная сила. — В этих стенах тебя ждёт лишь одинокая, мучительная смерть — без тепла, без любви, без надежды.
Слова проникали в душу Элен, как тёплое вино в пустой желудок. Она почувствовала одновременно странное доверие и леденящий ужас. Незнакомка подошла ближе; движение её руки было едва заметно, но по телу Элен разлился жар, а мысли затуманились, словно всё вокруг превратилось в болезненный сон.
— Я могу освободить тебя, — женщина говорила так убедительно, что Элен поверила бы любому её слову. — Всё, что требуется, — лишь попросить. Одно слово — и ты свободна.
Элен не могла отвести взгляда, будто сама попала под чары. Её воля размывалась, растворялась в алом сиянии чужих глаз. Где-то в глубине сознания трепетал слабый голос — кричал об опасности, умолял не слушать, — но он тонул в сладкой истоме, что окутывала разум.
— Как? — выдохнула она едва слышно. Собственный голос показался ей чужим, дрожащим в зыбком свете свечей.
— Я могу укрыть тебя от его взгляда, спрятать там, где он никогда не найдёт.
Элен ощутила, как надежда вспыхивает в груди болезненно яркой искрой. Свобода. Она так долго о ней мечтала, что готова была поверить кому угодно.
— Зачем... зачем ты помогаешь мне? — голос её стал ещё тише, почти шёпотом.
Женщина улыбнулась — и Элен увидела зубы в её улыбке, неестественно белые и заострённые, словно клыки хищника. В алых глазах мелькнул неестественный свет.
— Я хочу твоё дитя.
Слова ударили, как ледяной кинжал в сердце. Элен почувствовала, как кровь отливает от лица.
— Но... господин далеко... он не может вернуться так скоро... — голос её дрогнул, превратился в жалкий лепет. Она инстинктивно прижала руки к животу, словно защищая то, чего ещё не было.
— Ложе можно разделить не только с ним, — в голосе незнакомки зазвучали ещё более медовые нотки, от которых по коже пробежали мурашки. — Мой брат ждёт неподалёку. Он прекрасен, нежен... и очень терпелив. Остальное неважно. Твоё дитя будет благословенно а мы поможем тебе сбежать из этих проклятых стен ещё до его возвращения.
Воздух в комнате сгустился, стал вязким, удушливым. Сознание туманилось, мысли путались в липкой паутине чужой воли. Голос незнакомки звучал правильным, естественным — будто так и должно было быть, будто весь мир устроен именно таким образом.
Где-то в глубине души настоящая Элен билась в отчаянной панике, кричала, царапалась, пыталась прорваться сквозь морок — но тело не слушалось. Руки лежали безвольно, дыхание стало поверхностным, а взгляд прилип к алым глазам, как муха к мёду.
Она не дала согласия — но и отказа не прозвучало. Элен застыла на грани, словно под чарами, дыхание сбилось, будто в жилах вместо крови разлился дурман.
Последнее, что запомнилось ей, прежде чем белокурая женщина растаяла в полумраке, была её дивно-страшная, трагично прекрасная улыбка — слишком неестественная для ангела — и алый блеск глаз, полыхнувший в темноте словно угли в остывающем очаге.