На том самом ложе, что она делила с другим...
Мысль жгла, не давая забыться. Когда сон наконец сжалился над ней, он принёс не отдохновение, а тревожные видения, сотканные из теней и обрывков чужой воли.
В сновидении к ней явилась ведунья.
Филиция возникла из клубящегося тумана сна — сгорбленная фигура в чёрных одеждах, с лицом, скрытым черной вуалью. Лишь глаза оставались открытыми — пронзительные, холодные как зимняя стужа, но усталые. Девушка знала эту женщину лишь по рассказам Владислава, но узнала мгновенно, будто они встречались уже тысячу раз.
— Больше медлить нельзя, — голос старухи звучал одновременно нежно и непреклонно, раскатываясь эхом в пространстве сна. — Бежать. Этой же ночью, пока господарь занят делами княжества.
В видении не было места сомнениям или колебаниям. Филиция говорила, а в сознании девушки сами собой выстраивались образы: тропинка, ведущая от потайного выхода замка; камень причудливой формы; тридцать шагов на север; новый поворот.
Путь петлял змеёй, уводя в самые дебри леса. Но каждый изгиб, каждый ориентир врезался в память с пугающей отчётливостью — словно ведунья прокладывала эту дорогу прямо в её разуме.
А затем — пещера. Скрытая под поросшим мхом и папоротником скальным выступом, с входом настолько узким, что взрослый человек едва мог протиснуться. Но внутри пространство расширялось, переходя в лабиринт катакомб, извивающихся в толще земли подобно внутренностям исполинского зверя.
— Всегда налево, — шептал голос ведуньи, и слова эти отпечатались в памяти несмываемой печатью.
Девушка проснулась в липком холодном поту. Осторожно, стараясь не разбудить спящего рядом мужчину, она высвободилась из его объятий. Сердце колотилось с такой силой, что казалось — его стук разнесётся по всему замку, поднимет стражу.
Дрожащими руками она нащупала в темноте перо и чернила. Записать. Немедленно записать, пока видение не растворилось, как утренний туман. Каждый поворот тропы, каждый ориентир, каждое слово Филиции — всё должно быть зафиксировано. Чернила ложились неровно, клякса за кляксой выдавая её волнение, но смысл оставался ясным.
Это был не просто сон. Это было пророчество. Предупреждение. Последний шанс на спасение, посланный свыше.
За окном уже светало, где-то в замке начинали просыпаться слуги, готовясь к новому дню. Но для неё этот день мог стать последним — если она не найдёт в себе мужества на отчаянный шаг.
Действовать нужно сегодня ночью. Завтра может быть уже поздно.
---
...И зародилась во мне мысль о бегстве от места сего проклятого. Солнце уже склонялось к западу, а я всё дописывала строки сии, кои долг мой велел начертать. Господарю моему оставила послание — слово искреннее, из глубины сердца исторгнутое.
Молила его в письме том отпустить меня, рабу недостойную. Взывала остановиться, покуда не поздно. Ибо при всём благородстве помыслов его, чудовищем становится в очах моих. Ярость его непредсказуема, а гнев — что буря морская, сокрушающая всё на пути. Быть может, уход мой образумит его, смирит гордыню окаянную.
Повесть моя близится к концу. Дневник сей сокрою в месте потайном, от очей людских сокрытом. Уповаю — найдётся кто-нибудь, кто писания сии прочтёт и правду узнает. Прости меня, господин, что не смогла понять, что терпения не хватило дождаться. Грех тяжкий беру на душу и понесу до самой могилы...
Анна добралась до последней строчки дневника. Далее были лишь пустые страницы. Машинально пролистывая их, она вдруг заметила нечто неожиданное — между страниц выскользнул листок, сложенный в несколько раз. Развернув его, Анна увидела торопливо нацарапанную карту: извилистые тропы, ориентиры, стрелки — путь к пещере ведуньи Филиции.
Ведунья Филиция. Анна рассмеялась — коротко, истерично, до боли в груди. Такого поворота она определенно не ожидала. Это не могло быть простым совпадением. В сознании эхом отдавались слова старухи: «Найдешь меня, когда дочитаешь...»
Если это один и тот же человек... сколько же ей должно быть лет? Пятьсот? Анна не верила собственным мыслям.
Поток вопросов обрушился лавиной, и Анна почувствовала, как разум отказывается их переваривать. Усталость навалилась внезапно и тяжело — не физическая, а какая-то душевная, выжимающая последние силы. Она больше не могла и не хотела размышлять. Аккуратно сложив листок, положила его на стол, а дневник, следуя уже сложившейся привычке, сунула под подушку.