Рядом — два стола. На одном — отец, на другом — мать. Она не видит их лиц, но знает, что это они. Сердце сжимается, хочется закричать, но голос застревает где-то внутри, не находя выхода.
Сначала — звуки: приглушённые, искажённые, будто под водой. Щелчки, писк приборов, чьи-то шаги. Потом — свет: резкий, белый, холодный, как в морге. Он режет глаза, заставляя зажмуриться.
— Что нам делать? Резать? — мужской голос, чужой, с акцентом. Он говорит по-английски, но Анна всё понимает.
— Нет, погоди. У неё температура неестественно высокая. Мы можем повредить всё. Давай попробуем стабилизировать, — отвечает женщина. Голос ровный, спокойный, без акцента. Лицо скрыто маской, но глаза — светлые, за прозрачными очками. Из-под шапочки выбиваются белые волосы.
— Принеси лекарство. Введём ей, — женщина говорит без тени сомнения. Мужчина молча кивает и быстро выходит из комнаты.
Анна уже знает: родители мертвы. Брат — где-то в тени, крошечная фигурка, больше не дышит. В груди разгорается что-то острое, жгучее, невыносимо горячее. Всё кончено. Безысходность — как чёрная дыра, в которую она срывается, не в силах остановиться.
Она снова открывает глаза — и на этот раз её взгляд встречается с глазами убийцы семьи. У женщины ледяные, светлые глаза, в них нет ни раскаяния, ни сомнения. Только раздражение — придётся возвращаться за новой порцией наркоза.
— Помогите, — Анна едва выдавливает из себя шепот. Собственный голос кажется ей чужим, отстранённым, будто звучит откуда-то извне. Она знает: никто не придёт.
Всё происходит, как в вязком сне, в замедленной съёмке. Женщина поворачивается, медленно шагает к ящику. Анна пытается вдохнуть — не может. Тело по-прежнему не слушается, только по щекам текут слёзы — горячие, как расплавленный воск. И вдруг по телу разливается жар — от кончиков пальцев на ногах вверх, выше, захватывая каждую клетку, вытесняя немощь.
«Запомни всё, что ты чувствуешь», — раздаётся хриплый голос внутри. До боли знакомый, будто всегда жил в её голове. Филиция? Значит, чтобы вспомнить, нужно пережить всё заново... Как жестоко.
Анна закрывает глаза. Она ощущает, как жар внутри разгорается, медленно, как лихорадка, а затем — всё сильнее, глухими ударами в висках. Приборы начинают пищать, лампочки мигают тревожно, будто предупреждая: что-то пошло не так.
Женщина резко оборачивается. Роняет баллон с наркозом, бросается к Анне. Но теперь Анна смотрит на неё не со страхом, а с ненавистью. Такой жгучей, что кажется — если бы взгляд мог прожигать, он бы оставил дыру в этом белоснежном халате. В этот момент Анна впервые чувствует: внутри неё есть сила. И она проснулась.
Женщина тянет руку к ней, чтобы проверить температуру, но тут же отдёргивает, будто коснулась раскалённого железа. Перчатка с треском лопается, на коже мгновенно вздуваются алые волдыри, словно от ожога кипятком. Женщина вскрикивает, выронив инструмент. Резкий металлический звон отзывается дрожью в теле Анны. В глазах той — паника, растерянность, ужас.
В этот миг внутри Анны будто что-то разрывается. Всё, что она сдерживала — боль, злость, отчаяние — сливается в одну пульсирующую мысль:
Пусть всё сгорит. Пусть никто не выйдет отсюда живым.
Она чувствует, как нечто горячее поднимается из самой глубины существа. Огонь вырывается наружу — пламя, как дыхание древнего зверя, неведомого и всесильного. Вспышка — и женщина кричит, пронзительно, по-звериному; кожа и ткань плавятся, плоть чернеет и осыпается хлопьями, воздух наполняется густым, тошнотворным запахом горелого мяса. Всё происходит стремительно, но для Анны время тянется: она видит, как в глазах женщины возникает паника, как та пытается отползти, но уже поздно — от неё остаются только обугленные, хрупкие кости.
Дверь распахивается — вбегает мужчина с огнетушителем, но останавливается, увидев этот ад. Он пытается что-то крикнуть, но язык не слушается, в глазах — чистый ужас. Пламя охватывает всё: столы, приборы, наручники, бинты — всё сгорает.
Анна чувствует, как наручники и бинты на её запястьях и лодыжках рассыпаются в пепел. Она медленно поднимается: ноги подкашиваются, тело слушается нехотя, будто заново учится быть живой. Шатающейся походкой Анна подходит к столу, где ещё недавно лежали родители. Теперь там — только обугленные силуэты. Вдалеке, в полумраке, — маленькое тельце брата, которого также не миновало пламе. Но так даже лучше. Лучше, чем разрезанными и пустыми. Сердце Анны словно разрывалось на части. Но вместе с тем, она почувствовала ледянящую пустоту.