Когда зашёл Алекс, дыхание сбилось. Он выглядел как всегда — опасно безупречным. И когда он подошёл ближе, завис надо мной, как волк, загоняющий свою жертву, в его взгляде блеснул хищный огонь.
— Не смей меня целовать, — прошептала я со смехом, отстраняясь. — Ты испортишь мне помаду.
Он проигнорировал предостережение и уткнулся носом в мою шею, вдыхая, как будто хотел запомнить запах кожи.
— Ты прекрасно выглядишь, — выдохнул он. — Я бы запер тебя здесь и пожирал всю оставшуюся жизнь.
— У нас будет много времени после… пещерный человек, — фыркнула я, попыталась ущипнуть его в бок, но мои пальцы встретились с непробиваемой стеной мышц.
Он чуть отстранился, но не ушёл. Смотрел с той же хищной мягкостью, но в его глазах появилось нечто иное. Что-то тревожное, как будто заигранная маска сползала, открывая беспокойство под ней.
— Не забывай о своём обещании, киса, — сказал он почти игриво, но голос дрогнул. И я не могла не уловить это напряжение, которое пряталось под его ухмылкой. Что-то не давало ему покоя.
— Хей, посмотри на меня, — сказала я тихо, беря его лицо в ладони.
Он закрыл глаза, будто только от одного моего прикосновения на мгновение смог выдохнуть. Его напряжённые скулы чуть смягчились, и внутри меня вспыхнуло тёплое пламя. Я улыбнулась. Так просто. И так важно.
— Я с тобой, Алекс. Я не знаю, почему ты нервничаешь. Здесь куча охраны, и ничего не случится. Всё под контролем, — прошептала я.
Он не ответил, но я увидела, как его челюсть медленно расслабилась. И в ту же секунду, не зная, как ещё его удержать на поверхности, как ещё напомнить, что он не один — я сказала:
— Я люблю тебя.
Тихо. Почти не веря, что это сорвалось с моих губ. Что я снова могу это чувствовать. Что ему я могу это сказать.
Он впился в мои губы с низким, глухим рычанием, в поцелуе, полным жадности, как будто это признание было его спасением.
— Эй! — рассмеялась я, отстраняясь. — Я же сказала — не порть макияж! Теперь мне придётся заново красить губы.
— Ты не возьмёшь свои слова назад, — выдохнул он, глядя на меня с какой-то странной, почти отчаянной серьёзностью.
Я замерла, растерявшись от внезапной тяжести в его голосе, но не стала спрашивать — почему. Просто ответила:
— Не возьму. Обещаю.
Я прищурилась, разглядывая его. Он и правда вёл себя странно. Слишком напряжённый, слишком тихий. Но у меня не было времени копаться в этом сейчас. Я хлопнула его по заду, сдерживая хихиканье:
— А теперь уходи. Мне нужно привести себя в порядок.
Он прищурился в ответ, ни слова не говоря, просто развернулся и вышел.
Это мероприятие было как и все остальные — красивые люди, лёгкая музыка, безупречные костюмы и дежурные улыбки. Но воздух был слишком густым. Слишком натянутым. И я сразу заметила — она тут.
Елена Орлова.
Конечно, она не могла пропустить такое событие. Но выглядела она сегодня… иначе. Напряжённая, губы покусаны, пальцы судорожно сжимают бокал — будто еле держит себя в руках. А ещё… она буквально висла на Алексе. Каждое её движение будто кричало: «Посмотри на меня. Заметь. Я рядом». Она стояла к нему слишком близко, смеялась громче, чем нужно, и каждый её взгляд в его сторону был липким, как патока.
Меня это раздражало. Не потому, что я ревновала — хотя, возможно, и потому тоже. А потому что он позволял это. Спокойно, с ледяным безразличием, но всё же позволял. Ни одного движения, чтобы отстраниться.
Я пыталась игнорировать. Болтала с Евой, Кириллом — он, как всегда, был обаятельным, слегка насмешливым. Лазар тоже держался близко, время от времени шепча мне что-то в ухо, что должно было развеселить. Нат выглядел… как обычно — грозно и молчаливо, но его взгляд то и дело цеплялся за меня, как будто я вот-вот сорвусь с места и сбегу.
Все были странные.
Я понимала, после того вечера с нападением — у всех остались следы. Возможно, это просто тревожность. Возможно, теперь я для них вроде хрупкой вазы, которую поставили на самый край стола.
К концу вечера Сергей Волконский постучал по бокалу, привлекая к себе внимание. Гул голосов в зале постепенно стих, и все взгляды обратились к нему. Он стоял уверенно, как всегда, но в его лице читалась какая-то тяжесть. Что-то большее, чем просто усталость.