— И, несмотря на всё это, я рада была познакомиться с вами.
Сердце снова забилось чаще, но я не позволила себе дрогнуть.
— Но я хочу уехать. В Турцию. К своей семье.
Слова звучали слишком чётко, как будто кто-то другой говорил за меня. Но это была я. Та, что наконец перестала ждать чудо.
Пахан тяжело вздохнул, и в этом звуке было что-то настолько человеческое, будто на мгновение передо мной был не легендарный глава Братвы, а уставший человек, на чьи плечи легла тяжесть мира.
— Пойдём, девочка, сядем. Нам надо поговорить.
Внутри меня что-то оборвалось.
Нет… он ведь не просто так пришёл. Не обниматься же.
Предательские мурашки пробежали по позвоночнику, обволакивая холодом даже пальцы рук. Я сглотнула, не в силах что-либо спросить. Просто пошла за ним, как на автомате. Лазар не сказал ни слова — его молчание давило больше, чем любые фразы.
Мы зашли в гостиную.
Тихо. Пусто.
Воздух был густой от недосказанности.
Я села на диван, чуть поджав ноги под себя, и только тогда взглянула на Сергея Волконского. Он смотрел прямо на меня. И в этих глазах, раньше всегда уверенных и холодных, вдруг появилось что-то похожее на боль.
— Мне жаль, милая... но как только ты пересечёшь границу, тебя убьют.
Я вздрогнула.
Что?
Мир будто качнулся. Я моргнула, как будто ослышалась.
— Я не понимаю… — выдавила я едва слышно, глядя на него широко раскрытыми глазами.
Сергей облокотился на спинку дивана, устало провёл ладонью по лицу, как будто стряхивая с себя дни, месяцы, годы...
А я сидела, сжимая пальцы до боли в суставах.
"Убьют."
Это слово эхом стучало в голове, вымывая остатки спокойствия.
Сергей Волконский смотрел на меня с извинением в глазах — тяжёлым, настоящим. Таким, от которого внутри всё сжимается в комок.
И когда он начал говорить, у меня подогнулись колени. Земля под ногами начала рушиться — кусок за куском.
— Серовы... эти грёбаные имбецилы, — выдохнул он с презрением. — Они послали своих людей в дом к твоим родителям.
Я вскочила. Ладонь подлетела к губам, и в груди разорвалась паника. Мама. Папа. Боже.
— Сядь, Аэль, — спокойно, но жёстко сказал он, вытягивая руку, как будто мог остановить бурю внутри меня. — Сядь и слушай внимательно.
Я застыла. Его голос был слишком серьёзен, чтобы не подчиниться.
— Мы перехватили этих ублюдков. Но, видимо, там... в их районе, кто-то уже ждёт тебя. Они знали, что ты попытаешься уехать. Знали, что ты захочешь к родителям.
— Чёрт... — выдохнула я, уставившись в пол.
— К сожалению, — продолжил он, — мы не можем перевезти твоих родителей сюда. Во-первых, это слишком опасно и поднимет волну. Во-вторых... тут до них доберутся быстрее.
Я плюхнулась обратно на диван, чувствуя, как по коже бегут мурашки ужаса.
Они у моих. Эти твари у моих.
— Но почему? — я подняла глаза на Сергея. — Почему они это делают? Даже если бы вы не поймали их, вы бы всё равно узнали об их плане. При чём тут мои родители? Что им от них?
В горле пересохло. Сердце стучало так громко, что я почти не слышала себя.
Я посмотрела на Лазара. Его лицо было каменным, но я видела — челюсть сжата, пальцы сцеплены так, будто он вот-вот сломает себе кисти. Он не отрывал взгляда от Пахана, и в его глазах была напряжённость, граничащая с яростью. Что-то он уже понял. Что-то, чего я пока не знала.
Сергей Волконский перевёл взгляд на меня.
— Я не знаю почему, милая, — сказал он устало, опустив плечи. — Я знаю только факты. Возможно, они разозлились на то, что ты... ускорила процесс.
— Процесс? — прошептала я, но ответа не потребовалось. Он говорил о свадьбе. О союзе. О чёртовом спектакле, в котором я оказалась куклой?
Сергей тяжело вздохнул, глядя сперва на меня, потом на Лазара.
— Но у меня есть выход, — сказал он. — И я не уверен, что вам он понравится.
У меня похолодели руки. Сердце застыло где-то в горле.
Чёртов выход.
Когда пахан говорит таким тоном, — это не про побег в закат. Это про жертвы. Про сделки с совестью. Или с чёртом.
Я медленно кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Говорите. — Голос мой прозвучал тише, чем я хотела, но в нём не было дрожи.
— Мы слушаем.
И в тот момент я поняла — что бы он ни предложил, назад дороги может уже не быть.
Сергей Волконский молча опустил руку в карман пиджака.
Секунда. Две.
Он достал бархатную коробочку, чуть потерев её большим пальцем, словно проверяя, действительно ли готов. И открыл.
Массивное кольцо блеснуло в свете лампы — сверкающий камень, холодный, отчуждённый, чужой.
У меня перехватило дыхание.