Он бросил взгляд на Нико:
— Ты ещё тут, чувак? Засними момент истины, а?
— Стас. — Я рявкнул, не повышая голоса, но воздух будто дрогнул. — К делу.
И он выдал.
Блядь.
Лучше бы он промолчал.
Фамилия, что сорвалась с его губ, прорвала воздух как выстрел.
Как будто кто-то сдул пыль с проклятой реликвии.
Черновы.
Мёртвое эхо разнеслось по комнате.
Как будто всё здание на мгновение затаило дыхание.
Фамилия, которую не произносили в этом городе двадцать пять лет.
Фамилия, что исчезла, как будто их вырезали под корень.
Навсегда.
А теперь…
Теперь она вернулась.
Как проклятье.
Как месть.
Мои мышцы напряглись.
Холод хлестнул по спине.
Пульс выровнялся — опасно ровный.
Стас смотрел на меня как на развлечение.
Он питался моей реакцией.
Впитывал, как хищник запах крови.
Я встал. Медленно.
Не потому что хотел — потому что иначе сломал бы ему нос.
И стол. И, возможно, весь грёбаный кабинет.
— Ты в этом уверен? — выдохнул я. Голос будто из глубины.
— Более чем, — усмехнулся он. — Прямо из преисподней, друг.
Черновы.
Слово, как удар под рёбра.
Как гвоздь в гроб, который я забил двадцать пять лет назад.
И был уверен — крышка запечатана намертво.
Это имя было выжжено из памяти Питера.
Когда-то — вторая по силе братва в городе.
Жестокие, грязные, без правил.
Они не строили империю — они насиловали город.
Оружие, наркотики, торговля людьми.
Всё, на чём нормальные семьи ставили крест — для них было базой.
Они были слабее нас. Менее организованные.
Но у них была одна тактика — запугивание и хаос.
Ставка на кровь и страх.
И однажды — они перешли черту, которую не прощают.
Мне было десять.
Мир ещё казался цельным.
У меня была мать.
Тёплая. Мягкая. Единственное светлое, что у меня было в этом проклятом мире.
С ней всё казалось... другим.
С ней даже отец становился человеком.
Он смотрел на неё как на святыню.
И именно через это я узнал, что любовь существует. Настоящая.
А потом...
В один день её не стало.
Взрыв. Пули. Крики.
Пустота.
Все знали, кто стоял за этим.
Черновы.
Они целились в отца — попали в самое ценное.
Самое святое.
Мою мать.
Сергей Волконский больше никогда не был прежним.
Холод стал его второй кожей.
Он выжег всё, что связывало его с человечностью, и начал войну.
Я видел, как он мстил.
Всё, что носило фамилию Черновы — исчезло.
Одних убили. Другие сгинули. Остальные, говорят, сбежали.
С тех пор прошло двадцать пять лет.
Я рос с одной истиной: Черновых больше нет.
И если они где-то и были — они были мертвы для этого города.
Но теперь…
Теперь это имя снова звучит.
И если это правда…
Если кто-то из них жив, если они вернулись…
Это не просто угроза.
Это осквернение. Моей матери.
Той, которую они отняли.
Я почувствовал, как сжимаются кулаки.
От того, что часть прошлого, которую я считал похороненной — вновь стучит в дверь.
Мы обсуждали стратегию почти до рассвета.
Каждый ход был выверен, каждое имя — названо, каждая угроза — поставлена на карту.
Я смотрел на своих людей и чувствовал, как всё наконец встаёт на свои места.
План не просто был создан — он уже приведён в действие.
Шестерёнки вращаются.
Поезд мчится. И теперь его не остановить. Он уже несёт нас туда, где всё должно закончиться.
Мне было плевать, где был отец.
Он бы мне всё равно не сказал.
И я бы не стал спрашивать.
Да и времени на это не было.
Когда он вернулся — в дом влетела злость.
Не гнев. Не раздражение. Нет.
Ярость. Чистая. Без примесей. Такая, что воздух в коридоре стал густым.
Он был вне себя, когда узнал, кто стоит за всем тем дерьмом, что случилось.
Он думал, что стёр их с лица земли. Давно. До пепла. До праха.
А они вернулись.
Тени из прошлого.
Имени которых не должно было больше звучать в этих стенах.
Я видел, как он ходит по дому, будто ищет, кого убить.
Но это уже ничего не меняло.
Поезд тронулся.
Когда все, наконец, разошлись, небо уже светлело.
Серое. Холодное.
Мир не знал, что в этот момент мы решали, кому жить, а кому — нет.
Я набрал Лазаря.
Гудки. Один. Второй. Третий.
Он не взял трубку.
Я смотрел на экран. Пустота. Молчание.
Хорошо.
Хорошо, Лазарь. Значит, поговорим лично.
Я пошёл в душ. Холодная вода не остудила злость — только заставила сердце биться быстрее.
Я чувствовал, как всё во мне сжимается в точку.
Собирается. Готовится.