Она поворачивается ко мне, щурится.
— Это платье — мечта. Я бы сама себе его ни за что не купила.
Она делает несколько шагов, разрез на ноге чуть раскрывается, как лепесток.
— Оставлю его себе, слышишь? Его же не отнимут у меня, детка?
Она смеётся — звонко, искренне, почти.
Я улыбаюсь в ответ. Насколько могу.
Потому что знаю: она старается для меня.
Потому что если мы перестанем смеяться — нам останется только плакать.
Рина разворачивается к зеркалу и делает глоток воздуха, будто ловит равновесие.
— Надеюсь, на свадьбе будет нормальное шампанское, а не это ваше криминальное пойло, — бурчит она и подмигивает.
— А то я устрою тут свой протест в шёлке и на шпильках.
Мне хочется обнять её.
Сказать «спасибо», но слова застревают в горле.
Потому что боль всё ещё слишком свежа.
Потому что если я открою рот, из него может вырваться крик.
Но пока я молчу — она рядом.
И этого достаточно.
Рина говорит быстро, как всегда.
— Эй, детка, мне сказали, что прислали какие-то украшения для тебя. Мне надо выйти и забрать. Не веселись тут без меня, — подмигивает и уже на полпути к двери бурчит себе под нос:
— В этом салоне обслуживание как в аду. Только я ещё и на шпильках.
Щелчок каблуков затихает в коридоре.
Дверь захлопывается.
Я выдыхаю.
Осталась одна.
И можно больше не держать лицо.
Никому не нужно врать, что я в порядке.
Я сажусь на стул перед зеркалом, беру расчёску, и пальцы машинально тянут её сквозь волосы.
Взгляд расфокусирован.
Я смотрю сквозь себя.
Сквозь всё.
Дверь снова открывается и закрывается.
Наверное, Рина.
Странно, что она молчит.
Может, решила оставить украшения тоже себе — и серьги, и браслет, и, может быть, даже кусок моего будущего.
Я усмехаюсь уголком губ. Почти.
Но…
Что-то не так.
Что-то слишком не так.
Что-то огромное и чёрное встает за моей спиной.
И знакомый запах — табак, кожа, ночь.
Он обволакивает меня, как яд.
Как ядовитая память.
Я моргаю.
Резко.
Слишком часто.
Словно пытаюсь сфокусироваться — на зеркале, на отражении, на себе.
Но всё, что вижу — это его.
Алекс.
Стоит за моей спиной.
Руки сжимают спинку стула по обе стороны от меня.
Он дышит тяжело, почти хрипло.
Как раненое животное.
Как зверь после охоты.
Челюсть сведена, глаза — чёрные, будто в них нет ничего, кроме ярости и одержимости.
Я не могу сделать вдох.
Лёгкие сжимаются в спазме.
Мир сужается до точки — и этой точкой становится он.
Что он тут делает?
Как он узнал, где я?
Как он вообще посмел?
Или…
Может, я сошла с ума?
Может, это очередной кошмар?
Один из тех, где он смотрит прямо в душу, не касаясь — и всё равно ломает?
Мои пальцы крепче сжимают расчёску.
Я не двигаюсь.
Не шевелюсь.
Я — тишина.
Я — ожидание перед бурей.
Он наклоняется ближе.
Я чувствую, как его дыхание касается моей шеи.
И весь мой страх в одну секунду переходит в ярость.
Сырую. Остаточную.
Смешанную с болью и отчаянием.
Крик Рины режет воздух, как нож.
— Аэль! Убери от меня руки… грёбаный ты сукин сын… Аэль, беги!
И вдруг — тишина.
Резкая, глухая.
Как будто кто-то оборвал звук.
Как будто ей зажал рот.
Я слышу, как она мычит.
Сопротивляется.
Что-то падает.
Это вытаскивает меня из паралича.
Мир сдвигается, и реальность ударяет в грудь.
Я вскакиваю — и со всей силы бью Алекса расчёской по лицу.
— Убирайся! Какого хрена ты из себя возомнил?!
Он ловит мои руки.
Я бьюсь, брыкаюсь, пытаюсь достать его ногами.
Я как дикая.
Но он…
Он просто поднимает меня, будто я ничего не вешу, поворачивает и сажает на стол перед зеркалом.
Как будто я кукла.
Как будто моё сопротивление — игра.
— Убери от меня свои грёбаные руки!
Я кричу,
— Я не хочу, чтобы ты прикасался ко мне! Отпусти, блядь!
Моя грудь резко вздымается от лихорадочного дыхания.
Я вырываюсь, но он только сильнее сжимает мои запястья — за моей спиной.
Смотрит.
Просто смотрит.
На меня.
На мою грудь.
На трясущееся тело, которое всё ещё пытается бороться.
И… ухмыляется.
Эта ухмылка сжигает внутри всё.
Это не просто самодовольство.
Это собственник. Хищник.
Это мужчина, которому плевать на слова.
Плевать на “нет”.
Он раздвигает мои ноги.
Становится между ними.
Близко. Слишком близко.
Я хочу закричать снова, но голос застревает в горле.
Гнев и страх переплетаются.
Я не знаю, чего он хочет.
Но я не позволю ему сломать меня снова.
— Ты больше не имеешь права прикасаться ко мне, — шиплю, дергаясь, как могу, пытаясь вырваться.
Алекс смеётся.
Смех не весёлый. Злой. Тот, от которого холод по позвоночнику.
— Неужели ты думала, что можешь убежать от меня? — он склоняется ближе, его дыхание касается моего лица. — Ты принадлежишь мне, киса. Всё это — моё.
Он проводит взглядом по моему телу, как по территории, которую он считает своей.
— И ты, блядь, обещала. Обещала, что не возьмёшь свои слова назад.
У меня вырывается нервный смех.
— Иди к своей грёбаной Елене. Придурок.
Слёзы жгут глаза, но я не дам им упасть.
— Я тебе не игрушка. Не вещь. Не буду твоей любовницей. Не буду твоей, Алекс. Я не твоя с того момента, как ты, блядь, надел кольцо на её палец.
Он зарычал.
Глубоко.
Словно зверь, которого ранили.
И это было страшнее любых слов.
— Это мы ещё посмотрим.
Тон… ледяной.
Глаза — безумные.
Он не слышит. Или не хочет слышать.
Он тянется в карман.
Я замираю.
— Что ты…
Он достаёт шприц.
Маленький, прозрачный, почти невинный.
И прежде чем я успеваю осознать, зубами срывает с него колпачок.
— О, боже…
Мир сжимается до одной точки .
Я начинаю дергаться ещё сильнее.
Кричу, надрывая голос:
— Какого хрена, Алекс?! Ты не можешь! Отпусти, блядь!
Я рвусь изо всех сил. Бьюсь, как дикая. Как зверь, загнанный в угол.
Алекс наваливается на меня всем телом, сминая.
Впивается в мои губы яростным, грубым поцелуем — он не целует, он жрёт.
У меня нет воздуха. Нет свободы. Я даже пошевелиться не могу.
Он пожирает меня, как голодный зверь — без жалости, без тормозов.
И тут — укол.
Резкий, жгучий. В шею.
Мои глаза распахиваются.
Я чувствую, как мышцы становятся ватными. Как будто из меня вытек весь гнев. Вся сила. Вся воля.
Тело предаёт меня.
Алекс отстраняется. Смотрит в глаза.
— Вот и всё, киса. Будь хорошей девочкой. И спи.
Он проводит рукой по моим волосам.
Нежно. До отвращения нежно.
Пальцами касается моих губ — тех, что он только что рвал своим поцелуем.
Губ, которые я больше не чувствую.
— Ты всё поймёшь, детка. Я не хотел делать тебе больно.
Я уже не могу говорить.
Не могу кричать.
Я сижу, как сломанная кукла.
Только грудь вздымается в рваном дыхании.
А слёзы текут…
Тонкими, предательскими ручейками. Как поражение, сползающее по щекам.
— Зачем…? — еле слышно. Это всё, что я могу. Шёпот, жалкий, как моё бессилие.
Он целует мои слёзы.
— Потому что ты моя. Потому что я люблю тебя.
И мир медленно, как в затянутом кошмаре, погружается во тьму.