Или уже женился?
Я чувствую, как внутри начинает подниматься паника, как будто волна захлестывает меня с головой. Но я зажмуриваюсь и дышу. Один вдох. Один выдох. Я должна понять, где я. Я должна выбраться. Что бы он ни задумал — я не его.
Я медленно сползаю с кровати, ноги дрожат, будто они — не мои. Кажется, наркотик до конца ещё не вышел из системы. Всё тело как ватное, но я держусь. Стиснув зубы, выпрямляюсь. Неуверенно, но стою.
Подхожу к двери, ожидая, что она, конечно же, будет заперта. Как клетка. Как всё в этой ситуации. Но… я дергаю за ручку, и дверь открывается. Просто. Без сопротивления.
— Окей… — шепчу себе под нос. — Хорошо. Пусть будет так.
Выхожу в полумрак коридора. Дом чужой, но в нем витает его запах. Всё здесь напоминает о нем — стены, тишина, воздух. Я иду, держась за стену, и вдруг замираю.
Голос. Тихий. Спокойный. Слишком знакомый.
Алекс.
Гнев мгновенно поднимается изнутри, как лавина.
Какого черта он делает?
Он должен быть со своей невестой. Со своей чёртовой женой. А не здесь. Не рядом со мной. Господи. Неужели он хочет держать меня тут как зверушку, к которой будет возвращаться, убегая от законной жены?
Может, он думает, что я стану его тайной? Его игрушкой? Его второй?
Никогда.
Меня трясёт от злости. Но я иду на звук. Я должна посмотреть ему в глаза. Должна понять, где я. Должна сделать хоть что-то. Потому что я не его пленница. Не его вещь. Не его киса.
И больше — никогда не буду.
Он стоит у окна, будто в чертовом фильме — чёрная рубашка, брюки, тень на лице. Его голос низкий, почти ленивый, когда он что-то договаривает по телефону. И потом тишина. Он выдыхает, смотрит вглубь леса. Как будто всё нормально. Как будто он не вырвал меня из собственной жизни. Как будто не надел на меня цепи.
Он даже не знает, что я уже здесь. Что я уже проснулась. Что я вижу его.
Он выглядит как грёбаный Адонис. И это бесит. Потому что даже сейчас моё тело всё ещё реагирует. Даже сейчас, когда оно дрожит от слабости, гнева и страха.
Я замечаю на столике вазу. Стеклянную. Хрупкую. Как я.
Я хватаю её обеими руками и, не думая, бросаю в его сторону.
— Ублюдок! — хочу крикнуть, но получается только сиплый, слабый выдох боли.
Ваза даже не долетает до него. Разбивается на полпути, жалко звенит на деревянном полу. Как и я — падаю, не дойдя до цели.
Он медленно оборачивается. И смотрит на меня.
С ухмылкой.
Не улыбкой. Нет. В этой ухмылке нет ничего тёплого. Только холод. Только превосходство. Только контроль.
— Какого хрена, Алекс?! — сиплю я, с трудом стоя на ногах, цепляясь за дверной косяк.
Он не отвечает сразу. Просто смотрит. Словно считает удары моего сердца.
Словно уже выиграл.
Он просто стоит и смотрит. Ни слова. Ни черта. Только этот взгляд.
Как будто всё идёт по плану. Как будто он ожидал, что я сломаюсь. Что буду кричать. Что брошу в него что-нибудь.
Ну конечно он знал. Уверен был, ублюдок.
Я хватаю первый попавшийся предмет. Пульт. Плевать.
Швыряю в него.
— Что ты наделал, Алекс?! — мой голос срывается. Внутри всё горит. Ломается.
Я уже почти не различаю, где злость, а где страх.
— Тебе смешно, да? Ты блядь не знаешь, что стоит на кону! Ты грёбаный эгоист! Тебе мало невесты?!
Он не шевелится. Стоит, как скала, с этой своей холодной, самодовольной мордой.
Слёзы застилают глаза, но я не остановлюсь. Не дам ему тишины.
— Отвези меня обратно! Сейчас же!
Я бросаюсь к дивану. Беру подушки, швыряю их в него, одна за другой.
— Если с ними что-нибудь случится, Алекс — я сама тебя убью!
— Ты думаешь, что запер меня здесь, и я сдамся? Не-е-е-ет! — голос дрожит, как и руки.
Я трясусь от злости. Волосы в беспорядке, прилипают к мокрым от слёз щекам.
Я чувствую, как сгораю изнутри. Не узнаю себя. Не узнаю его.
— Я больше не хочу тебя видеть. Не хочу слышать, не хочу знать о твоём существовании, ты долбанная скотина!
— Я не твоя! Я не буду твоей! Никогда! Ясно?
Мои губы дрожат. Я пытаюсь сказать последнее. Что-то, что будет как плевок в его душу.
— Я лучше…
Но я не успеваю договорить.
Он делает два быстрых шага. Резко. Молча.
Хватает меня за плечи. Блокирует мои руки.
Нависает надо мной.
Его дыхание — горячее, резкое. Пахнет опасностью.
И он смотрит прямо в глаза.
А я — дрожу, но больше не от слабости.
От того, что чувствую: он всё ещё может меня сломать. И я — всё ещё борюсь
— Лучше не договаривай, котёнок… — его голос низкий и хриплый, будто срывается из самого нутра. Я чувствую, как он проходит по мне волной — сквозь кости, по позвоночнику, будто вшит в саму мою кожу.