— Ты не смог пропустить веселье, брат? — киваю ему, стукаясь плечом и обнимая. Мы хлопаем друг друга по спине, как всегда перед дракой.
— Никогда бы не пропустил, — ухмыляется он. Его голос глухой, спокойный, но глаза горят.
Я прищуриваюсь. Вижу, что-то сверкает в его взгляде. Чертов ублюдок. Радость? Или адреналин?
— Что там с подругой Аэль? — спрашиваю мимоходом, как бы небрежно, но внимательно ловлю реакцию.
И вот он — этот взгляд. Мгновение. Еле уловимое, но мне не показалось.
Что, черт возьми, ты задумал, Нико?
Мое лицо не меняется, но внутри все замирает на долю секунды. Я знаю этого человека лучше, чем себя. И если он на что-то нацелился — это вопрос времени.
— Всё под контролем, — отвечает он, слишком быстро, слишком ровно.
Я медленно киваю.
Под контролем, значит.
Ага.
Если ты хоть пальцем тронешь её подругу, Нико, я тебе сам этот палец сломаю.. Но пока молчу.
Снаружи подъезжает еще один фургон. Время. Я затягиваю перчатки, проверяю пистолет в кобуре.
Сегодня я закрою эту чертову главу.
Особняк Черновых нашли не сразу. Старое здание на другом конце Питера, с облупленной лепниной и ржавыми воротами, пряталось на фоне элитных районов, как призрак прошлого. Оно числилось на фамилию матери Марка — тонкий ход, почти гениальный, если бы я не был чуть настойчивей.
Наши фургоны мчали по ночной трассе на скорости под 180. Молчание в салоне — тяжелое, как свинец. Никто не болтает. Только короткие щелчки от защелкивающегося оружия и глухой металлический лязг, когда кто-то проверяет гранаты.
У меня один «Глок» за поясом, другой пристегнут к ноге. Пара гранат на ремне, автомат на коленях. Всё привычно, всё как надо. Как в те дни, когда я не знал, что такое чувства. Только война. Только цель.
Бронежилет сидит плотно. Подтягиваю наушник, в ухе шорох связи.
— Первый, на точке. — Голос снайпера.
— Второй, вижу балкон.
— Третий, под северной стеной.
— Работайте по кругу, — приказываю. — Как только дам знак — никакая крыса не должна выскочить.
Мы сбавляем скорость, выезжая на грунтовку. Свет фар гаснет по моей команде. Останавливаемся в сотне метров от задней части особняка. Темно. Тихо. В воздухе запах прелых деревьев и чего-то старого, как смерть.
— Четыре у ворот, — сообщает Нико, глядя в бинокль. — Стоят вразвалку, расслабились.
Я киваю.
— Нож в самый раз. Без звука.
Четыре жеста — и четверо бойцов сливаются с тенью. Я наблюдаю в прицел — один, два, три… четыре тела падают почти одновременно. Ни звука, ни вспышки. Чисто.
— Путь открыт, — шепчет Нико.
Я вдыхаю глубже. Пальцы крепче сжимают автомат.
— Пошли.
Эта ночь — последняя для Черновых.
Я не дам им даже шанса понять, как быстро рухнула их иллюзия власти.
За мою мать.
За Аэль.
За всё, что они пытались отнять.
Мы двигаемся быстро, без лишних слов. Слажено, как машина, натренированная годами.
Разделились, чтобы зайти с трёх точек одновременно: центральный вход, боковой и через черный ход, где старая кухня. План прост: войти — зачистить — вытащить Марка. Живым. Если получится. Но лучше без.
— На месте, босс, — прожужжало в ухе.
Я кивнул, словно они могли меня видеть.
— Начинаем.
Я вытягиваю чеку из первой гранаты — всё происходит в замедлении. Круглая сталь, холодная в руке. Короткий вдох. Бросаю её к главному входу.
БАХ.
Взрыв рассыпался по ночи, как хрустальный звон, только для нас это музыка другого рода. Глухая, рваная, с металлическим привкусом — как предвестие конца. Осколки выбивают дверь, разлетаются в стороны. С криками и грохотом падают охранники, что остались внутри.
— Вперёд! — рычу.
Мы врываемся внутрь, как тень. Как сама смерть. Автоматы вперед, шаги точные, взгляд — на каждом углу. Боковые группы тоже уже внутри — слышу треск выстрелов, приглушенные команды.
Кто-то из черновских попытался ответить. Плохо. Их автомат застучал по стенам, но Нико оказался быстрее — короткая очередь, и всё. Тишина.
— Чисто! Первый этаж чисто!
— Погнали выше! — командую.
Я бегу первым по лестнице, граната в левой, автомат в правой. Взгляд хищника, челюсти сжаты. Сейчас всё закончится.
Марка я достану. Даже если он спрятался в чертовом подвале под этим мертвым особняком.
Пули свистят. Воздух сотрясается от выстрелов, от криков, от грохота шагов по старым деревянным полам.
И всё это звучит как музыка войны — знакомая, выученная наизусть.