— Мы это сделали.
Да.
Черновых больше нет.
И я всё ещё стою. Или сижу , Похуй.
Ночью мы отмечали победу.
Алкоголь лился рекой, кто-то включил музыку, кто-то кричал от радости — но я не выпускал из рук телефон. Камеры слежения выводились прямо в приложение.
На экране — она.
Моя.
Она металась по комнате, проверяя окна, пинала дверь, что-то яростно бормотала себе под нос.
— Надо было влюбиться в грёбаного психа, Аэль, — вырывается у неё, и она швыряет подушку в стену.
Я слышу каждое слово.
Улыбка сама собой растекается по лицу.
Тепло разливается по груди, проникает в кости, распирает изнутри.
Она всё ещё любит меня.
Сука, да.
Такая хрупкая надежда. Такая опасная.
Но я держусь за неё.
Я улыбаюсь, как подросток. Чувствую, как будто мир снова стал моим.
Чья-то рука ложится мне на плечо.
Отец.
Я убираю телефон в карман.
— Я горжусь тобой, сынок.
Он говорит это спокойно. Впервые за долгое время — без давления. Без игры.
И выглядит по-настоящему довольным.
Внутри всё сжимается.
Я кивнул. Просто кивнул. Потому что сказать было нечего.
Я не могу простить его. Не за это. Не за неё.
Он пытался забрать у меня то, что принадлежит мне по праву.
Я встаю.
— Завтра свадьба. Нам нужно выспаться и привести себя в порядок.
И это правда.
Я выгляжу как побитый щенок. И чувствую себя не лучше.
Но всё это неважно.
Завтра я стану тем, кем должен быть.
И она поймёт.
Обязательно поймёт.
Мы подписываем бумаги.
Я чувствую, как рука Елены на миг касается моей — лёгкое прикосновение, но оно будто отдает током.
Она поднимает взгляд и подмигивает мне.
Искренняя, довольная.
И я улыбаюсь.
Неосознанно.
Мои губы сами собой изгибаются в короткой, самодовольной ухмылке.
Наебать Пахана…
За всё. За Аэль. За манипуляции. За страх.
Мммм… удовлетворение разливается по груди, горячее, сладкое, как яд.
Фотограф щёлкает затвором. Нас с Еленой снимают вместе — улыбаемся так, будто и правда счастливы.
— У нас получилось, — шепчет она, и я снова ей киваю.
Смотрю вперёд.
На гостей.
На это шоу, в котором каждый из них — актёр и зритель одновременно.
Свадьба роскошна.
Цветы, шампанское, дорогие костюмы, громкие фамилии.
Главы других семей братвы.
Весь грёбаный криминальный Олимп.
И Лазар.
Он стоит чуть в стороне, в чёрном, ухмыляется, как чёртов Чеширский кот.
Кивает мне.
Хищно. Молча.
Какими бы ни были наши отношения — я рад, что он остался на моей стороне.
Он помог вытащить Аэль.
Подыграл отцу, убедив его, что она всё ещё в Москве под его охраной.
Когда Елена кладёт руку мне на плечо, и её губы приближаются к уху, голос шёлковый, но сдержанный:
— Пора приступать к коронации.
Я чувствую, как её пальцы чуть сжимают ткань моего пиджака.
Лазар смотрит на эту руку — и его челюсти сжимаются.
Ах ты сука…
Вот в чём причина его злости.
Не только Аэль. Не только план.
Елена.
Ахуеть.
Ну, похуй.
С этим разберёмся потом.
Сегодня — моя игра.
Мой трон.
Моя корона.
И, скоро, моя Аэль.
Микрофон скрипит, и весь зал замирает.
Отец выходит на сцену.
В строгом тёмном костюме, с прямой спиной, несмотря на возраст.
Сильный. Угрожающий. Легенда.
И сегодня — он уходит.
— Братва, — начинает он, и голос у него уверенный, гулкий, выверенный, как удар по столу. — Я был у руля долго. Достаточно долго. Видел кровь, предательство, верность и смерть. Видел, как гниют семьи и как поднимаются с колен. Видел, как из пацана рождается воин. Лидер. Пахан.
Он делает паузу, и в зале воцаряется гробовая тишина.
Я чувствую, как на меня оборачиваются десятки взглядов.
Я знаю, кого он сейчас назовёт.
— Сегодня я ухожу. Мне пора. И передаю власть… — он поднимает руку, будто ставит точку в истории. — Александру Волконскому. Моей крови. Моей гордости. Моей силе. Новому пахану Питера и Москвы.
Гул аплодисментов, свист, шум.
Я встаю.
Иду к нему, мы обнимаемся крепко, быстро.
Он передаёт мне документы, медальон, символ власти.
Фотографы щёлкают, лица вокруг сливаются в размазанные пятна.
Но я чувствую силу.
Свою. Законную.
Выстраданную.
Я стою выше всех.
И впервые не в тени.
Слышу поздравления. Кто-то хлопает по плечу, кто-то кричит “Пахан!”
Шум стоит как в зале суда перед вынесением приговора.
И приговор ясен — теперь всё моё.
Но внутри только одна мысль.
Не деньги. Не власть. Не овации.
Аэль.
Моя киса.
Где-то сейчас она ходит по комнате и, наверное, снова шепчет себе под нос, что влюбилась в “гребаного психа”.