— Чтобы что? — я срываюсь. — Запереть меня тут, а потом приезжать от жены… отдохнуть?!
Он качает головой. В его глазах что-то дергается.
— Нет никакой жены, Аэль.
Я смеюсь. И смех выходит — дикий, истеричный. Сумасшедший.
— Ты издеваешься? Я верю своим глазам. Я видела новости. Я видела, как ты обнимал её. Как вы смотрели друг на друга.
— Да, ты всё видела. Но, чёрт возьми, это всё фикция, понимаешь?. — Фикция, Аэль. Никто не знал, кроме меня, Елены, Ната и Арта. Это нужно было. Политика. Власть. Без этого я не получил бы то, что принадлежит мне. Я клянусь, детка, просто дай мне объяснить.
Я смотрю на него. Слишком долго.
Тишина звенит между нами, как проволока под напряжением.
— Отпусти меня. — тихо. Сдержанно.
— Ты можешь объяснить. Просто… отпусти меня. И отойди.
Он замирает. Его челюсть сжимается, как будто он проглатывает боль.
— Пожалуйста. — добавляю я, и голос предательски дрожит.
Несколько долгих секунд — и он отпускает.
Его руки сползают с моей талии, и он делает шаг назад. Потом ещё один.
Я впервые могу дышать. Но не чувствую облегчения. Только пустоту.
Алекс смотрит на меня… и проводит рукой по лицу. Только теперь я по-настоящему его вижу.
Разбитая бровь, лопнувшая губа. На лбу — темный синяк. Костяшки пальцев разодраны в кровь.
На тех фотографиях… этого не было. Он был безупречен. Холоден. Собран.
Как всегда.
Но сейчас передо мной — не Волконский. Передо мной — Алекс. Настоящий. Сломанный. Мой .
— Пока власть была у отца… — начинает он глухо, будто камень в горле мешает говорить. — Я не имел права голоса. Если он сказал — жениться на Елене, значит так и должно было случиться.
Он смотрит мне в глаза.
— Слово пахана — закон. Непослушание — смерть.
— Но он твой отец, Алекс… — я шепчу. — Он бы не убил тебя.
Он усмехается криво, болезненно.
— Ты не понимаешь, киса. Тут не про «отца». Тут про правило. Тут про систему. Он бы убил. Или приказал бы это сделать. Таковы законы братвы. Не важно, кто ты. Кровь — не защита. Приказ — не обсуждается.
У меня дрожит подбородок. Я сглатываю.
Каким бы чудовищем он ни был в моих глазах минуту назад… Я не могу представить этот мир без него.
Это пугает.
— Когда я понял, что не смогу обойти этот приказ… — продолжает он, опуская взгляд. — Елена пришла ко мне. Она тоже не хотела этого брака.
Он резко вдыхает и выдыхает, как будто говорит об этом больнее, чем о разбитых костяшках.
— Она предложила подкупить судью и сыграть фиктивную свадьбу. Ради галочки. Ради обряда. И мы сделали это.
Он поднимает глаза на меня, и в них столько боли, что у меня внутри все ломается.
— На той церемонии отец передал мне власть. И теперь, к черту, больше никто не сможет мне указывать. Никогда.
— Поздравляю, — говорю я тихо.
И это всё, на что меня хватает.
Как ещё можно отреагировать?
Мир — сплошной лабиринт, и я снова в тупике. Всё так… запутанно.
Алекс ухмыляется, но в этой ухмылке нет и капли злости. Только боль.
— Единственная женщина, которую я хочу видеть… — он говорит медленно, будто каждое слово вырывается из него с усилием, — единственный человек, которого я люблю… это ты, киса.
Он делает шаг ближе.
— Единственный, с кем я хочу связать свою чертову жизнь цепями. Так крепко, чтобы никто, слышишь, никто, никогда не смог нас разорвать… это ты, Аэль.
Я смотрю на него. Слёзы текут сами по себе.
Мне тяжело дышать.
Каждое его слово — как пульс в ране.
Он говорит с такой нежностью, но в голосе — боль. Настоящая.
И страх.
И отчаяние.
Он тянется ко мне взглядом, будто боится, что я исчезну. Как будто именно сейчас решится судьба.
— Алекс… ты… — я запинаюсь, голос дрожит. — Боже, ты просто разбил меня.
Я отвожу глаза.
— Я не знаю, смогу ли я собрать себя заново. Доверять тебе — как?
Я обнимаю себя руками, чтобы не развалиться прямо здесь.
— Каждый день с тобой — это как игра. Правила, которые я не знаю. Ходы, которых я не понимаю. Как мне поверить, что я не пешка? Что я не просто часть твоей игры?
Он застывает на миг.
А потом — делает шаг ближе. И ещё один.
— Никогда, детка. — Его голос становится ниже, почти хриплый. — Ты никогда не была игрой. И никогда не будешь.
Он касается моих щек ладонями.
Медленно, осторожно, как будто я стеклянная.
— Посмотри на меня, Аэль.
Я поднимаю глаза. В его взгляде нет лжи . Нет того холода . Только он. Только Алекс. Такой, каким он почти никогда не бывает. Настоящий.
Сломанный и честный.
— Я люблю тебя, киса.
Он выдыхает, будто это признание сжигает его изнутри.
— Кажется, я влюбился в тебя по уши ещё на том грёбаном чердаке. Когда ты как бешеная кошка защищала чужого ребёнка. Чужого, Аэль. А ты — стояла перед ним, готовая умереть.