Четвёртый.
— Четыре… — выдох, почти стон.
Пятый.
— Пять… — руки дрожат, пальцы вцепились в мои брюки. Она не знает, как долго ещё сможет держать себя в руках.
И, наконец, шестой.
Ладонь обжигает её кожу, и она выгибается, как струна, издав этот звук — всхлип, в котором было столько сладости, что мне самому стало трудно дышать.
Я медленно провёл рукой по её заднице, чувствуя, как она пульсирует под моей ладонью. Горячая, покрасневшая кожа… и я чувствую это — жар, аромат её возбуждения, который ударяет мне в голову сильнее алкоголя.
Пальцы скользнули к её стрингам, обтягивающим её так, что я едва сдержал стон. Бархат был насквозь мокрым. Я прохрипел:
— Чёрт, киса… ты вся мокрая.
Мои пальцы медленно прошлись по ткани, нажимая мягко, дразня.
— Кажется, этой заднице нравится, когда её наказывают.
Она застонала. Или всхлипнула — уже не важно. Моя рука проникла под стринги.
Святое дерьмо… она истекала.
— Ты течёшь на мои пальцы, — выдохнул я, в голосе гул страсти. — Кажется, это было не совсем наказание для тебя, да?
И вдруг — фырканье. Она выпрямилась, спрыгнула с моих колен.
— Ты закончил?
Её щёки пылали, губы искусаны, зелёные глаза сверкали молниями. Она стояла, дрожа, горя, и глядя на меня с вызовом — несмотря на всё, что только что произошло.
Моя эрекция давила на змейку брюк, как раскалённый металл. Я чувствовал, как капля предэякулята скользнула по головке члена.
Господи. Какая картина.
Горячая, дикая, вызывающая…
Я хочу видеть это каждый. Чёртов. День.
— Блядь, — выдохнул я. — Ты сведёшь меня с ума.
Она фыркнула, откинула волосы назад и, как ни в чём не бывало, выдала:
— Что вообще происходит, Алекс? Какого хрена мои вещи упаковывают и уносят? Нат сказал, что это переезд?
Я моргнул, как будто выныривая из пучины.
Переезд.
Дом Пахана.
Чёрт.
Поднялся с дивана, выпрямляясь в полный рост. Брюки не скрывали моей эрекции — и её глаза метнулись вниз, округляясь, прежде чем она резко отдёрнула взгляд и мотнула головой. Теперь она смотрела прямо в глаза, с упрёком и требованием ответа.
Я поправил брюки, не спеша, наслаждаясь тем, как она краснеет, и только после этого заговорил, низко и спокойно:
— Мы переезжаем. Сегодня. Вся семья будет жить в доме Пахана.
Я сделал шаг к ней.
— Ты в том числе .
— В доме Пахана, у твоего отца ? — её голос стал тише, но внутри уже зреет буря.
— Именно.
Пауза. Мы стоим напротив друг друга, дыхание всё ещё тяжёлое. Между нами всё ещё висит жар прошлой минуты — но над ним уже нависает новое: страх, протест, сопротивление.
— Нет! Чёрт побери, нет, Алекс! — она резко отступила, глаза горели. — Я не хочу этого! Я не хочу жить в доме, где каждое слово может быть последним, где за каждым углом — пистолет, разборки, кровь. Это не моя жизнь! Не моя реальность!
Я молчал. Просто смотрел. Ждал.
— Я вообще… я думала… — её голос сорвался, — …думала улететь к маме. В Турцию. Просто… исчезнуть. Подальше от всего этого.
Мой мир сжался до одного слова: исчезнуть.
Я представил это на секунду — её, исчезающую из моей жизни. Где-то на чужом берегу, где я не могу её контролировать, защитить, держать рядом. И внутри меня что-то сорвалось с цепи.
Я сжал кулаки. Настолько сильно, что ногти вонзились в ладони.
Челюсть сжалась до боли. Я едва не шагнул к ней. Остановился.
— Не будь наивна, Аэль, — выдохнул я сквозь зубы, голос хрипел от злости. — Ты думаешь, они отпустят тебя? Думаешь, позволят просто уехать? Ты — единственная, кто может их выдать. Ты — угроза. И если бы не я… ты уже была бы мертва.
Она замерла.
— Ты думаешь, после того, что случилось с Рай , они остановились? — продолжал я, медленно подходя ближе. — С того дня погибло сорок человек, Аэль. Сорок.
Мой голос стал ниже, глуже:
— И единственный способ остановить это — найти, кто за этим стоит. Кто отдаёт приказы. Кто убивает.
Я оказался совсем рядом. Смотрел прямо в её глаза.
— Так что если ты хочешь сбежать — я не позволю. А потому что это — война. И ты в ней хочешь ты того или нет.
Она не ответила сразу. Просто стояла и смотрела на меня — будто впервые видела по-настоящему. Что-то дрогнуло в её взгляде, я заметил это. И мне хватило доли секунды, чтобы понять: она всё ещё боится, но больше — за нас, чем за себя. И это уже многое.
— Хорошо, — наконец выдохнула она. — Я помогу. Мы выясним, кто это был. Но как только всё закончится — я уйду. Ты понял, Алекс? Уйду. Навсегда.
Я ничего не сказал. Лишь смотрел. Внутри всё медленно натягивалось, как струны. Уйдёт. Как будто это возможно. Как будто я позволю.