Алекс и Аэль на фоне моста . Питер , июнь .
пожалуйста напишите видите ли вы фото
Глава 35
Аэль
Я проснулась от ощущения тяжести. Мягкой, тёплой — живой. Веки слиплись от сна, тело приятно ныло, будто каждый нерв ещё хранил память о нём. Но что-то было иначе.
Не просто иначе — непривычно.
Тяжесть на бедре. Чья-то ладонь. Твёрдая, широкая, словно созданная, чтобы удерживать, подчинять… и сейчас она лежала спокойно, будто охраняла. Я не решалась пошевелиться. Лежала, прислушиваясь к тишине комнаты и ритму чужого дыхания за спиной.
Алекс.
Он никогда не оставался. Всегда уходил ночью, как только насытится мной — грубо, жадно, молча. Но теперь он был здесь. Его лицо уткнулось в мои волосы, дыхание щекотало шею. А ладонь всё ещё лежала на моём бедре, как клеймо.
И, что самое пугающее… мне это нравилось.
Я ловлю себя на этом чувстве. Оно тёплое, разливающееся по груди, липкое, как мед. Меня должно было бы злить его присутствие. Пугать — как он перешёл границу, которую сам же проводил. Но вместо этого — только странное, смущающее… желание остаться так ещё чуть-чуть.
Я лежала молча, боясь даже дышать громко, чтобы не разбудить его. Всё было слишком хрупким, зыбким — как граница между тьмой и рассветом.
Но мысли не давали покоя.
Что вчера с ним случилось?
Я не могла забыть, как он смотрел на Лазара. В его взгляде не было ни привычной холодности, ни контроля — только ярость. Настоящая, дикая. Как будто он готов был вцепиться тому в горло за один только взгляд в мою сторону.
Ревность?
Нет. Это невозможно. Мы договорились. Просто секс. Без чувств, без обязательств. Мы — никто друг другу. И всё это скоро закончится. Он почти не смотрел на меня всё это время, будто я — пустое место. Только ночами… только тогда, когда дверь запиралась, и он входил в мою тьму, как шторм.
Но вчера… Вчера в его глазах плескалась не просто злость. Это было собственничество. Грубое, неразумное. Он вёл себя как варвар, как человек, лишённый разума — только инстинкт, только «моя».
И теперь он лежит рядом. Его рука на моём бедре, будто никуда не собирается уходить. Как будто я действительно принадлежу ему.
Что это значит?
Почему мне становится страшно от мысли, что он может чувствовать больше, чем позволяет себе?
И почему мне становится ещё страшнее от мысли, что я — тоже?
Мысли клубились в голове, тяжёлые, тревожные.
Надо поговорить. Когда он проснётся.
Потому что всё выходит из-под контроля. Эта странная близость, его рука на моём теле, его дыхание в моих волосах… Это уже не просто секс. Не просто игра. И эта мысль пугала сильнее, чем его жестокость.
Особенно потому, что я сама… начинаю чувствовать что-то.
Достаточно было вспомнить вчерашний приём. Елена. Как она буквально повисла на его руке, цепкая, уверенная, как будто он — её. А я стояла и смотрела, как дура. И эта жгущая, тошнотворная ревность, которой я не хотела — не могла — позволить жить внутри себя, прорвалась наружу.
Это надо закончить. Немедленно. Пока не стало хуже.
Я чуть сдвинулась, словно собираясь подняться с постели, но в ту же секунду его рука сжалась на моём бедре. Он прижался ближе, его тело — горячее, тяжёлое — окутало меня.
Жар взорвался внизу живота, пронёсся по груди, обожгёл шею.
— Проснулась, киса? — услышала я у самого уха.
Его голос был низким, ленивым, с хрипотцой. И всё моё тело отозвалось мурашками, будто именно он — мой будильник, мой сон, моя зависимость.
— Ты мог бы… отпустить меня, Алекс? — выдохнула я, почти беззвучно.
Я не доверяла своему голосу. Слишком дрожал. Слишком много в нём было предательского желания. Моё тело уже сдалось, сжалось от одного его прикосновения, промокло от тяжести его ладони. Но сейчас — не об этом. Сейчас нужно было удержаться на краю.
Нужно было поговорить.
Алекс не ответил. Только сжал бедро сильнее, будто в предупреждении. А потом его рука медленно, неумолимо скользнула ниже, к животу. И остановилась там — точно, властно, без шансов на побег.
— Никогда, — сказал он, его голос был тёплым и тёмным, как раскалённый металл.
И вдруг по венам побежал огонь. Не просто возбуждение. Что-то другое. Что-то холодное и жгучее одновременно.
Страх.
Потому что это никогда прозвучало слишком искренне. Слишком убедительно. Как приговор. Как обещание, которое нельзя будет отменить.