Он не уходил.
Я просыпалась в его объятиях, и сердце замирало каждый раз. Было в этом что-то болезненно-прекрасное. Как сон, от которого не хочешь просыпаться. Его рука на моей талии, его лицо, уткнувшееся в мою шею, тихое дыхание — всё это стало родным быстрее, чем я могла бы себе позволить.
И я начала видеть в нём другое.
Он не просто дикий, опасный и контролирующий. В нём была глубина, которую он прятал. Тень заботы в том, как он прикрывает меня одеялом, если я замерзаю. Или как просыпается раньше, чтобы не разбудить меня, но всё равно не уходит.
Иногда он будил меня прикосновениями. Тонкими, как шелк. И я растворялась в этом, не успевая открыть глаза.
Иногда мы просто засыпали, сплетённые, уставшие и счастливые.
И всё же… что-то изменилось.
Он стал ещё более собственническим. Даже его взгляды теперь будто отмечали меня. Если кто-то подходил слишком близко — особенно Лазар — я чувствовала, как воздух вокруг Алекса меняется. Становится плотным, натянутым. Взрывоопасным.
Он всегда был контролирующим. Но теперь… теперь это напоминало не просто власть. Это напоминало страх потери. Или — жажду удержать.
И я не знала, что с этим делать.
Мы до сих пор скрываемся.
Алекс сказал, что это нужно. Что если кто-то узнает, всё, над чем он работал годами, может рухнуть в один момент.
“Нельзя давать врагам уязвимость”, — тихо проговорил он, прижимая меня к себе в темноте.
И я кивнула. Я поняла. Или хотела понять.
Он говорил, что скоро всё изменится. Что будет передача власти. Что он почти не бывает дома не потому, что устал или охладел, а потому что его дни расписаны по минутам.
Я знаю.
Я знаю, что он будет лучшим из всех. Что он рождён для этого трона, для этой короны, пусть она и сделана из крови, боли и страха. Он уже пахан — просто ещё не по титулу.
Но меня задевает, как сильно мы прячемся.
Как будто я — нечто постыдное.
Как будто мы — ошибка.
И хотя он твердит, что это не так, часть меня всё равно чувствует, как что-то болезненно ёкает внутри каждый раз, когда мне приходится отводить взгляд на людях. Притворяться, что между нами ничего нет.
А ночью — наоборот. Он будто сходит с ума от желания меня, как будто хочет стереть любые следы мира между нами.
Иногда мне кажется, что он живёт в этих двух реальностях одновременно.
Я тоже так начала жить. Днём — холод и отстранённость. Ночью — жара и прикосновения, от которых мир перестаёт существовать.
Он обещал.
Сказал, что когда всё закончится — всё изменится.
Что я больше не буду тенью в его жизни.
Что я стану той, кто будет рядом. Открыто.
Я хочу верить.
Но в мире, где слово может стоить жизни, а чувства — ещё дороже, я боюсь, что “потом” может никогда не наступить.
Сегодня день рождения Сергея Волконского.
И я собираюсь на ужин, стараясь не думать о том, как бешено бьётся сердце.
Он всю неделю смотрел на меня странно.
Не осуждающе. Не враждебно.
Скорее… слишком проницательно. Словно видел больше, чем должен.
Словно знал.
Но каждый раз, когда внутри поднималась волна паники, он вдруг улыбался своей тёплой, почти отеческой улыбкой и звал меня в гостиную:
— Партия в нарды, девочка?
И я шла.
Садилась напротив, бросала кости, делала вид, что всё в порядке.
Что я не обманываю его. Что я — не предатель.
Хотя внутри всё сжималось.
Он стал мне родным. Настоящим. Тем, кто заботился без условий, без поводов.
А я… Я вру ему каждый день.
Скрываю то, что ночами сплю в постели с его сыном.
Что между нами не просто случайная связь. Что там — нечто большее.
Что я уже не смогу уйти, даже если бы захотела.
Я подбираю платье, причесываю волосы, наношу лёгкий макияж.
Всё это словно маска. Лоск на лице лжи.
Но я иду на этот ужин. Потому что так надо. Потому что Алекс сказал, что всё скоро изменится.
А пока — я просто гостья. Девушка, случайно оказавшаяся в этом доме.
Не любовница.
Не женщина его сына.
Не часть этой семьи.
Просто тень, живущая под чужой крышей.
Я наношу последние штрихи.
Ярко-алая помада ложится ровно, блестяще, дерзко.
На губах — вызов. Или маска. Я уже не уверена.
Легкая подводка, немного туши — ровно столько, чтобы взгляд стал выразительнее, но не кричал.
На мне — чёрное платье из тонкого шелка. Оно струится по телу, как вторая кожа, лаская каждый изгиб.
Спина полностью открыта, до самой поясницы.
Тонкие бретели будто держатся на одном дыхании.
Ткань тянется вниз и раскрывается разрезом выше колена, открывая ногу при каждом шаге.
Я словно случайно — но идеально — провоцирую.
На каблуках я выше, осанка строже, взгляд прямее.