Домовик убрал ложку обратно в тарелку и несколько мгновений смотрел на нее большими круглыми глазами, не выражавшими совершенно никаких эмоций в отношении происходящего, кроме некоторой снисходительности, словно ему каждый день приходилось кормить с ложки плененных капризных ведьм.
Почувствовав, что у нее начинает кружиться голова, Гермиона замерла, сфокусировав взгляд на эльфе, который снова взялся за ложку. Она нахмурилась и отвернулась, больше не обращая на него внимания. Некоторое время тот топтался на месте, а затем послышался хлопок. Она повернулась, но его уже не было. Поднос с завтраком также исчез.
Гермиона снова напрягла слух, но гул голосов наверху не возобновился. Лишь изредка слышались тихие шаги, вероятно принадлежавшие женщине. Время от времени она что-то говорила, и Гермиона сделала вывод, судя по командному тону, что та давала какие-то распоряжения домовику. Она еще раз внимательно осмотрела стены и потолок — ту часть, что попадала в поле зрения. Они не казались ей слишком звуконепроницаемыми, наоборот, все выглядело настолько хлипко, что было удивительно, почему сюда почти не долетают звуки. Гермиона предположила, что на помещение наложены какие-то чары. Но для чего? Похититель боится быть узнанным? Не станет же злоумышленник, кем бы он ни был, держать ее здесь вечно и контролировать ее состояние с помощью домового эльфа. Северус наверняка уже вернулся и обнаружил, что домой вчера она так и не вернулась. Должно быть, ее уже ищут, и это лишь вопрос времени, когда сюда нагрянет отряд авроров во главе с… Конечно, во главе с Гарри. Ведь нельзя же носить в себе обиду так долго только из-за того, что она не стала частью той большой и дружной семьи, которая теперь есть у него. Гермиона отчаянно не хотела верить в свои самые худшие предположения, красочные картинки которых услужливо подбрасывало разыгравшееся воображение. Северус и сам в состоянии ее найти, его знания и навыки в боевой магии стоят половины отряда молодых авроров, коих сейчас в избытке в Отделе магического правопорядка. Он перевернет весь город, если потребуется, но обязательно ее отыщет, чего бы это ни стоило. Хоть он и никогда об этом не говорил, но Гермиона знала, что дорога ему: чувствовала в мимолетных взглядах, которые он украдкой бросал на нее, думая, что она не видит, в прикосновениях, в той заботе, которая лишь усилилась с наступлением беременности. Словно чувствуя ее нерадостные мысли, ребенок зашевелился, ткнув ее под ребра. Гермиона усилием воли подавила готовые пролиться слезы и вновь начала анализировать ситуацию, пытаясь угадать мотив преступника. Это выходило из рук вон плохо, потому что к разыгравшемуся с новой силой чувству голода прибавилось еще одно не менее сильное — ее мочевой пузырь просто вопил о том, что надо бы опорожниться. И с каждым толчком маленьких ножек и ручек о брюшину чувство это все усиливалось. Гермиона с ужасом представила, что же будет, когда она не сможет больше терпеть, а позвать на помощь возможности нет. Паника снова расправила свои липкие щупальца, грозя поглотить все связные мысли.
«Не время паниковать», — мысленно уговаривала она себя.
Она закрыла глаза, сконцентрировавшись, подумала о своем еще не рожденном ребенке и попыталась дотянуться до него своей магией. Но от внутреннего напряжения ничего не вышло. Несколько раз глубоко вздохнув, Гермиона представила, что оказалась в густом лесу. Вокруг ни души. Как наяву она услышала тихий шелест листвы и щебетание птиц. Сконцентрировавшись на самых теплых и счастливых моментах своей жизни, она почувствовала, как от тела исходит свет, озаряя серебристым свечением тропинку, ведущую в самую глубь леса, и стволы деревьев вокруг. Спустя несколько мгновений из-за деревьев со всех сторон несмело показались тонкие лучики желтого цвета. Поначалу словно осторожно выглядывая из своих укрытий, они медленно подбирались ближе, их становилось все больше и больше, и наконец они слились в единый поток и устремились навстречу к другому, серебряному свету.
Когда они слились воедино, Гермиона почувствовала, как через все ее тело прошло тепло, такое родное, что от эмоций на глаза навернулись слезы. Поток желтоватого света, пройдя через нее насквозь, снова скрылся за деревьями, распавшись на мириады тоненьких лучиков. Гермиона открыла глаза и прислушалась к собственным ощущениям. Малыш в последний раз повернулся, будто устраиваясь поудобней, и затих. В туалет меньше не хотелось, но теперь не было толчков, приносивших особенный дискомфорт.