Тем не менее несколько минут спустя, надеясь застать Чарли Типпери днем в его офисе, Фрэнсис послал ему свою визитную карточку. Торговый дом Типпери был самым крупным ювелирным предприятием Нью-Йорка. Больше того, он считался первым в мире. У старика Типпери было в бриллиантах гораздо больше денег, чем об этом догадывались даже те, кто считал себя всеведущими в подобных вопросах. Но Фрэнсис убедился, что его предположения были вполне справедливы. Старик все еще крепко держал в своих руках бразды правления, и сын почти не надеялся добиться от него согласия.
— Я знаю старика, — сказал он Фрэнсису. — И хотя попробую его уломать, ни минуты не надейся, что из этого что-нибудь выйдет. Мы с ним поругаемся, и на этом все закончится. Самое досадное то, что у него сколько угодно наличных денег, не говоря уже о надежных государственных бумагах. Но, видишь ли, мой дед как-то в молодости одолжил одному из своих друзей тысячу долларов. Он так и не получил ее обратно, причем до самой смерти не мог с этим смириться. Точно так же не смирился и мой отец. Этот опыт оказал на них решающее влияние. Мой отец не даст ни пенни под весь Северный полюс, если ему не принесут этого полюса в залог и не подвергнут его оценке экспертов. А у тебя нет никакого обеспечения. Но вот что я могу тебе пообещать. Я заведу со стариком разговор вечером после обеда, когда он бывает в более или менее благодушном настроении. Затем пересмотрю свои дела и увижу, чем лично располагаю и что смогу для тебя сделать. О, я понимаю, что несколько сотен тысяч не могут тебя устроить, но я сделаю все возможное, чтобы раздобыть как можно больше. Во всяком случае, завтра в девять утра я буду у тебя.
— Завтра мне предстоит хлопотный денек, — слабо улыбнулся Фрэнсис, пожимая ему руку. — Я выйду из дома в восемь.
— В таком случае я буду у тебя в восемь, — ответил Чарли Типпери, снова сердечно пожимая ему руку. — А пока займусь делом. У меня уже мелькают в голове кое-какие соображения.
В тот же день, после обеда, у Фрэнсиса состоялось еще одно деловое свидание. Вернувшись в контору своего маклера, он узнал от Бэскома, что Риган звонил по телефону и изъявил желание видеть Фрэнсиса, чтобы сообщить ему какие-то интересные сведения.
— Я сейчас же побегу туда, — сказал Фрэнсис, хватаясь за шляпу, в то время как лицо его осветилось надеждой. — Риган был старым другом моего отца, и если кто-нибудь может еще вытащить меня из беды, то это именно он.
— Не надейтесь чересчур, — покачал головой Бэском. Он сделал на минуту паузу, словно не решаясь высказать то, что вертелось у него на языке. — Я позвонил ему перед вашим возвращением из Панамы и говорил с ним вполне откровенно. Сказал, что вы отсутствуете, а положение достаточно опасно, и прямо, совершенно открыто, спросил его, не смогу ли я в случае крайней необходимости рассчитывать на его помощь. И тут он начал хитрить. Вы знаете, каждый начинает хитрить, когда у него просят об одолжении. В этом не было ничего удивительного, но мне показалось, что тут скрывается нечто большее… Нет, я не решился бы сказать враждебность… Но у меня осталось впечатление… Как бы это сказать?.. Ну, словом, мне показалось, что он с каким-то особенно подчеркнутым хладнокровием и безразличием относится к тому, что вы можете разориться.
— Пустяки! — рассмеялся Фрэнсис. — Он был слишком хорошим другом моего отца.
— Слышали вы когда-нибудь об истории с Интернациональной Железнодорожной Компанией Мерджера? — многозначительно осведомился Бэском.
Фрэнсис быстро кивнул и сказал:
— Но это было очень давно. Я только слышал об этом. Выкладывайте! Расскажите мне, в чем было дело. Почему вы упомянули об этой компании?
— Это слишком длинная история, но послушайтесь моего совета — когда увидите Ригана, не открывайте ему своих карт. Пусть он сперва выложит свои и, если намерен сделать вам предложение, пусть его сделает по собственному почину, без просьбы с вашей стороны. Конечно, я могу ошибаться, но вам во всяком случае не повредит, если вы будете настороже.
Через полчаса Фрэнсис и Риган сидели в офисе старого биржевика.
Положение Фрэнсиса было настолько тяжелым, что он с большим трудом сдерживался, чтобы не высказаться откровенно; однако, помня инструкции Бэскома, старался как можно небрежнее говорить о состоянии своих дел и даже попытался схитрить.
— Что, глубоко нырнул, а? — начал было Риган.
— О нет, во всяком случае, голова моя еще на поверхности, — небрежным тоном ответил Фрэнсис. — Я дышу вполне свободно, а скоро начну, пожалуй, и глотать.
Риган ответил не сразу. Вместо того он пробежал глазами ленту биржевого телеграфа.