— Где сейчас ваш благородный отец? — спросил он Леонсию. — У меня есть для него хорошие вести. Я заболел лихорадкой и провалялся в лагере несколько дней после того, как в последний раз виделся с вами. Но мои быстроногие гонцы при благоприятном ветре перебрались через лагуну Чирикви и добрались до Бокас-дель-Торо, а я воспользовался там правительственной радиостанцией. Начальник полиции Бокас-дель-Торо — мой друг, я обратился к президенту Панамы, товарищу моего детства; когда мы учились вместе и спали в одной комнате в Колоне, я так же часто тыкал его носом в грязь, как и он меня. В полученном мною ответе говорилось, что правосудие в Сан-Антонио было направлено по неправильному пути вследствие излишнего, хотя и достойного похвалы усердия начальника полиции, но что теперь все забыто, прощено, что полное официальное политическое прощение даровано навсегда всей благородной семье Солано и ее благородным друзьям-американцам.
Он низко склонился перед Генри и Фрэнсисом. При этом его взор случайно упал на пеона, и глаза гасиендадо вспыхнули торжествующим огнем.
— Матерь Божия! Ты не забыла меня, — вырвалось у него, и он повернулся к сопровождавшим его спутникам. — Ага, попалась глупая бесстыжая скотина, бежавшая от своего долга. Хватайте его! Я его так угощу, что он у меня месяц не встанет на ноги!
С этими словами гасиендадо быстро объехал мула Леонсии. Пеон стремительно нырнул под брюхо мула, выскочил с другой стороны и успел бы скрыться в зарослях, если бы один из гасиендадо, пришпорив коня, не перерезал ему путь и не сбил его с ног. В один миг гасиендадо, опытные в таких делах, схватили беднягу, связали ему руки за спиной и накинули на шею веревочную петлю.
Фрэнсис и Генри запротестовали в один голос.
— Сеньоры, — ответил гасиендадо, — мое уважение и почтение к вам, мое желание служить вам так же глубоки, как и мои чувства к благородной семье Солано, под покровительством которой вы находитесь. Ваши безопасность и благополучие для меня священны — я отдам жизнь, чтобы защитить вас от любой неприятности. Я весь в вашем распоряжении. Моя гасиенда, как и все, чем я владею, к вашим услугам. Но дело с пеоном — это совсем другое. Он не ваш. Это мой пеон, он мне задолжал, он удрал из моей гасиенды. Надеюсь, вы поймете меня и не поставите мне это в вину. Это всего лишь право собственности. Пеон — моя собственность.
Генри и Фрэнсис обменялись взглядами, в которых читались недоумение и нерешительность. Они прекрасно знали, что таков закон Кордильер.
— Жестокий Праведник простил мне этот долг, это подтвердят все присутствующие, — прошептал пеон.
— Да, да, Жестокий Праведник простил его, — подтвердила Леонсия.
— Но ведь пеон заключил договор со мной, — с улыбкой ответил гасиендадо. — Что это за Слепой Бандит? Почему его дурацкое правосудие должно действовать на моей плантации? Как может он лишать меня моих законных двухсот пятидесяти пезо?
— Он прав, Леонсия, — согласился Генри.
— Ну, тогда я вернусь в горы, — заявил пеон. — Вы, люди Жестокого Праведника, возьмите меня назад в Кордильеры.
Но суровый предводитель отрицательно покачал головой.
— Здесь мы тебя отпустили. Наши полномочия на этом кончаются. Наши законы больше на тебя не распространяются. Нам осталось только пожелать вам всего хорошего и повернуть назад.
— Стойте! — воскликнул Фрэнсис, вытащив чековую книжку и начиная писать, — подождите немного. Я должен уладить дело с этим пеоном прежде, чем вы уедете, и хочу попросить вас об услуге.
Протягивая гасиендадо чек, он сказал:
— Я прибавил десять пезо за то, что плачу не наличными. — Гасиендадо взглянул на чек, свернул его и положил в карман, а затем вложил в руку Фрэнсиса конец веревки, болтавшейся вокруг шеи несчастного создания.
— Этот пеон принадлежит вам, — сказал он.
Фрэнсис посмотрел на веревку и рассмеялся.
— Вот неожиданность! Я стал рабовладельцем. Раб, ты теперь мой, моя собственность, понимаешь?
— Да, сеньор, — униженно пробормотал пеон. — Должно быть, с тех пор, как я обезумел от страсти к женщине и из-за этой страсти лишился свободы, Бог судил, чтобы я всегда был чьей-то собственностью. Жестокий Праведник прав. Это Бог карает меня за то, что я взял себе жену из другого племени.
— Ты стал рабом по причине, которую мир всегда считал самой благородной, — из-за женщины, — сказал Фрэнсис, перерезая веревку, которой были связаны руки пеона. — А теперь я дарю тебя самому себе.