От такой англосаксонской прямоты у Фрэнсиса захватило дух.
— Ради всего святого, почему? — только и мог он произнести.
— Потому что я люблю Генри, — ответила она, смело глядя ему в глаза.
— Но ведь вы… вы говорите, что любите меня, — сказал он дрожащим голосом.
— Я люблю и вас, люблю вас обоих. Я порядочная женщина, по крайней мере, всегда так считала. И продолжаю так считать, хотя рассудок подсказывает мне, что нельзя одновременно любить двух мужчин и быть порядочной женщиной. Но мне до этого нет дела. Если я плохая женщина, значит, такова уж моя натура. Я не могу изменить себя и быть не тем, кто я есть.
Она сделала паузу и ждала, но ее поклонник все еще не был в состоянии говорить.
— Кто же из нас теперь англосакс? — спросила она, отчасти бодрясь, отчасти забавляясь тем, что ее слова заставили его онеметь. — Я сказала вам, не хитря и не порхая с предмета на предмет, все, что у меня на сердце, и каковы мои намерения.
— Но это невозможно, — страстно запротестовал Фрэнсис. — Вы не можете любить меня и выйти замуж за Генри.
— Вы, очевидно, не поняли, — с серьезным упреком сказала она. — Я хочу выйти замуж за Генри. Я люблю вас, люблю и Генри. Но я не могу выйти замуж за вас обоих. Это не разрешено законом. Поэтому я выйду замуж только за одного из вас. И я хочу выйти замуж за Генри.
— Но тогда зачем же, зачем вы убедили меня остаться? — спросил он.
— Потому что я вас люблю. Я уже говорила вам об этом.
— Если вы будете на этом настаивать, я сойду с ума.
— Мне не раз казалось, что я могу сама сойти с ума, — ответила Леонсия. — Если вы думаете, что мне легко разыгрывать из себя англосаксонку, то ошибаетесь. Но зато ни один англосакс, и меньше всего вы, так нежно мною любимый, не вправе презирать меня и говорить, что я будто бы скрываю свои тайные побуждения, потому что стыжусь их. Я нахожу гораздо менее постыдным высказать все напрямик. Если это в духе англосаксов — поздравляю вас. Если это оттого, что я испанка и женщина, что я Солано, — все-таки похвалите меня, потому что я ведь и испанка и женщина — женщина-испанка из рода Солано.
— Но я не умею объясняться жестами, — добавила она со слабой улыбкой, прерывая унылое молчание, воцарившееся после ее слов.
Едва Фрэнсис открыл рот, чтобы заговорить, как она остановила его, и они стали прислушиваться к шороху и треску в кустарнике, предупреждавшим о приближении людей.
— Послушайте, — торопливо заговорила Леонсия, положив руку на его рукав, словно собиралась о чем-то просить. — Я буду совсем англосаксонкой в последний раз и скажу то, что мне сейчас хочется вам сказать. После — и уже навсегда — я стану хитрым порхающим существом женского пола, женщиной-испанкой, одним словом, такой, какой вы меня описали. Слушайте! Я люблю Генри — это правда, сущая правда. Но вас я люблю больше, гораздо больше. Я выйду замуж за Генри потому, что люблю его и обручена с ним. И все-таки я всегда буду любить вас больше.
Прежде чем Фрэнсис успел что-либо возразить, из кустарника вышли старый жрец майя и его сын-пеон. Почти не замечая присутствия молодых людей, жрец упал на колени и воскликнул по-испански:
— Впервые я узрел очи Чии!
Перебирая узлы священной кисти, он начал читать молитву, которая, если бы они могли ее понимать, звучала бы так:
«О бессмертная Чия, великая супруга божественного Хцатцля, создавшего все сущее из ничего! О бессмертная супруга Хцатцля, ты, мать злаков, божество сердца прорастающего зерна, богиня дождя и оплодотворяющих солнечных лучей; ты, что питаешь все семена, корни и плоды, поддерживающие жизнь человека. О преславная Чия, к словам которой всегда прислушивается ухо Хцатцля! Я, твой жрец, покорно возношу тебе молитву. Будь милостива ко мне и прости меня. Да изойдет из твоего рта золотой ключ к уху Хцатцля. Не для себя, о богиня, а для моего сына, которого спас гринго. Твои дети майя исчезают. Им не нужны сокровища, ибо я — твой последний жрец. Со мною умрет все, что известно о тебе и о твоем великом супруге, чье имя я произношу безмолвно, прикасаясь лбом к коленям. Услышь меня, Чия, услышь меня! Моя голова лежит на камнях пред тобой!»
Целых пять минут старый майя лежал распростертый на земле, содрогаясь, словно в припадке, а Леонсия и Фрэнсис с любопытством смотрели на него, невольно проникшись торжественностью молитвы, хотя она была им непонятна.
Не дождавшись Генри, Фрэнсис снова вошел в пещеру вместе с Леонсией. Старик, перебирая узлы и что-то бормоча, следовал за ними; сына же его они оставили на страже у входа в пещеру. В аллее мумий старик благоговейно остановился.