— Рене, подсядьте, пожалуйста, к вашему подопечному.
Рене прошла между рядами, села со мной и вяло мне улыбнулась. Кауфман меж тем начал презентацию: белая стена, затянутая тканью, служила экраном для схем, диаграмм, таблиц и графиков, и, конечно же, томо— и рентгенограмм всех органов и частей тела Айви Форта. Ну, или почти всех. Я прекрасно знал, как выглядит мой мозг изнутри — возможно, лучше, чем кто-либо другой в этом мире.
— Здесь вы можете сравнить развитие мозжечков Четвертого, Пятого и Шестого архива, — Кауфман тыкал указкой в экран.
— Но Архив Виола физически младше остальных, — возразил Джемесон. – Это нужно учитывать. Я бы не сказал, что вы подробно ее изучали…
— К сожалению, Виола не представляет для нас никакого особенного интереса, — склонившись над столом и нисколько ни обращая внимание на то, что сама Виола сидит в зале, ответил Кауфман, — ее способности… Они до сих пор не выявлены. Кроме того, мозговая деятельность…
— Он повторяет это на каждой конференции, — шепнула Рене. Я кивнул ей.
На экране, тем временем, возникла проекция огромной томограммы мозга. Профессор Уайт, расположившийся с ноутбуком справа от Кауфмана, довольно охнул. Остальные гости и лаборанты зашептались.
— Таков мозг человека, который скромно сидит вон в том конце стола.
Все обернулись в мою сторону — я же, как обычно, хотел провалиться сквозь землю. Джемесон сказал:
— Ну, в первую очередь – лобная доля…
— У меня уже готов доклад по «древнему мозгу», профессор, — донеслось слева.
Кауфман кивнул.
— Крючковидный отросток?
— И несколько других моментов.
Профессор загородил собой экран, и его седая голова расцветилась ярко-красными полосами.
— Форт, я прошу вас пройти сюда, — Кауфман приподнял руку в приглашающем жесте. Как же я ненавидел его в этот момент!
— Мне и здесь неплохо, — я пожал плечами и отвернулся.
— Мы настаиваем, Четвертый, — процедил мерзейший Лигети. На меня все пялились. Рене смотрела с выражением такой хтонической тоски, что мне стало стыдно. Я поднялся, прошел к Кауфману и встал сбоку от гигантской томограммы своих же собственных мозгов.
— Будьте добры, трансфигурируйте для нас немного снега, — попросил Джемесон. Я это сделал, послушал очередную порцию ахов и вздохов; после снега Джемесон попросил слепить из воды шар, и я слепил и его. Откуда-то справа донеслась просьба о сосульке, и здесь я уже расстарался на славу: я сделал ее большой, внушительной и вызывающей самые древние и примитивные ассоциации. Кауфман ахнул и попросил скорее убрать сосульку с глаз долой; я растопил ее и размазал упавшую на пол воду кроссовкой.
— На данный момент способности этого Архива наиболее грандиозны, — заявила дама в третьем ряду.
— Благодарю, — ответил ей я. – Всегда знал, чем впечатлить почтенную публику.
Кое-где раздалось хихиканье, а Кауфман и Лигети вновь наградили меня косыми взглядами.
— Мы еще не проводили эксперименты с Первым, — Кауфман потер ладони. Сидящий возле проектора Первый оскалился еще сильнее, и меня передернуло. – Господин Джемесон утверждает, что этот Архив открыл в себе новые способности.
— Нам нужно пройти еще несколько тестов, — Джемесон склонил седую голову. – Уверяю вас, ожидание будет вознаграждено.
Чем это таким собираются удивить всех Джемесон и его протеже? Надо будет потом узнать поподробнее. Не дожидаясь, пока ко мне обратятся с новыми вопросами, я вернулся на свое место. Рене ждала меня, уныло вращая между тонких пальцев бутылочку минералки.
— Какое будущее тебя здесь ждет? – Рене то ли вздохнула, то ли спросила. Закрыла крышку минералки и покосилась на меня.
Я вздрогнул, сам не знаю почему.
— Как это… лабораторной крысы? Хотя, конечно, я бы предпочел другого грызуна, например, капибару. А вот будущее… Какое уж там будущее.
— Какое уж?..
Я промолчал.
— Они же… – Рене запнулась, — будут возить тебя по всяким чертовым научным конференциям, доклады писать до бесконечности. Может, продадут в разведку или спецслужбам, а ты… А ты вроде – нормальный парень, и…
Как же она мне нравилась в этот момент! Я смотрел, как она краснеет и впервые за долгое, долгое время чувствовал искреннюю симпатию к этой девушке. Она стала самим фантастически трогательным воплощением матери-земли, внезапно раскрывшей мне свои объятья. Но, честно говоря, мне нечего было ей сказать.
— Я ничего особенного не умею, — я откинулся назад на стуле и уперся головой в стену. Фактически, Рене попросту жалеет меня. Приятное ли это чувство? Отнюдь.